Ждали нападение, поэтому не ложились спать, хотя Уильям Холл — «жаворонок», к полуночи на него жалко было смотреть. Чтобы не заснуть прямо за столом, он наливал китайской самогонки в чай себе столько, что морда быстро стала кирпичного цвета.
— Когда уже эти чертовы косоглазые полезут! — воскликнул он раздраженно — и послышались трели боцманских дудок.
— Надо было тебе раньше обругать китайцев, — пошутил я.
— Ничего, и сейчас не поздно! Главное, что разведка не подвела! — задорно бросил он и начал надевать темно-синий сюртук поверх мятой, не первой свежести, белой рубахи с серыми пятнами пота подмышками и на груди.
Уильям Холл в каюте мог расхаживать в чем угодно, но выходил из нее всегда застегнутым на все бронзовые пуговицы во всех смыслах слова. На шканцах было сыро, зато, благодаря легкому ветерку, свежее, чем в душной каюте, в которой прямоугольные иллюминаторы не открывались ночью, чтобы на свет масляной лампы не слетелись тучи насекомых. Машины работали на холостом ходу, и из трубы валил дым, пахнущий сгоревшим углем.
Выше по течению послушались крики. Кто-то властно отдавал приказы на китайском языке, разобрать которые я не смог. Появилось несколько небольших огней, медленно плывущих по реке. Наверное, это были подожженные брандеры.
— Пальни по ним шрапнелью, чтобы не веселились, — предложил я капитану.
— Да запросто! — радостно отреагировал он и крикнул расчету носовой пушки: — Парни, пальните по берегу, разгоните этих дикарей!
— Есть, командир! — послышалось из темноты.
Тридцатидвухфунтовка, стоявшая перед фок-мачтой, рявкнула злобно, выплюнув вместе с бомбой узкий яркий язык пламени, осветивший на мгновение полубак и длинный бушприт. Через несколько секунд появилась вспышка поменьше над берегом — и до нас докатились с коротким запозданием звук взрыва и панические крики людей и ржание лошадей. Значит, попали в цель.