Казалось, что я уже здесь сижу больше суток, но тогда где хозяева? Если голод и жажду я мог терпеть, вот другие потребности организма – с трудом. Как долго я смогу оставаться культурным и цивилизованным и не справить нужду в угол погреба или банку?
«А вот и эвакуатор», — подумал я, когда услышал шум двигателя. Быстрее бы уже он убрался с моей тачкой, а этот гребаный поборник морали выпустил меня. В том, что он меня отпустит после мужского разговора, я даже не сомневался. Если бы он хотел завести на меня дело, я бы уже сидел в отделе.
Не знаю, сколько времени прошло после того, как эвакуатор убрался, но наконец-то в доме раздались мужские уверенные шаги, которые уже не застывали в комнате, а уверено проследовали до погреба, убрали что-то тяжелое. Крышка открылась.
— На выход! — уверенным грубым тоном.
— Может, спустишься, тут варенья… ежевичного полно, я еще не все уничтожил, Карлсон, — не мог не съязвить.
— Вылезай лучше, — процедил сквозь зубы Матвей.
— Спускайся, поговорим здесь. Без свидетелей, — я хотел в туалет, не было мочи терпеть, но этого урода хотелось хорошенько разозлить.
— Хочешь, чтобы я тебя прямо там убил и закопал? — ярость сквозила в его голосе, но Матвей еще не знал, что свою злость я пока умело маскирую.
Я помню нашу встречу, помню его предупреждение.
— По телевизору говорят, что полиция обязана защищать граждан, но, как всегда, видимо, врут, хорошо, что я этот ящик не смотрю, — лениво произнес. Попытался немного подвигаться, потому что мышцы задеревенели.
— Вылезай, сильно бить не буду, но запомнишь ты нашу встречу надолго, трус, — с издевкой в голосе. Вот это он зря. Трусом я никогда не был. Скорее отмороженным и порой безбашенным, но уже несколько лет веду себя почти прилично, не хочу, чтобы дед нервничал.
Быстро поднялся, не успел поставить ноги и выпрямиться, как в лицо полетел кулак. Перекатился и встал на ноги. Нас разделяла дыра подвала.
— Что за ублюдские выходки? — разозлился. — Хочешь набить морду, дай встать на ноги, — рявкнул я. — Или испугался, что не справишься? — в его глазах на миг вспыхнуло сожаление, что он не сдержался, но тут же вернулась злость.