— Кому?
— Я дал честное слово, что я никогда не буду выступать против народа.
— Ты дал честное слово! — Копытин вскочил, лицо его свело тиком. — Честное слово, когда твои друзья шли в «ледяной поход»[2]…
— Вот об этом, Виктор, не надо. Я знаю из ваших первопоходников не только тебя…
— Хорошо! Забудем. Черт с ним, с золотым оружием, с погонами.
Копытин достал из кармана золотой портсигар. Вспыхнула в электрическом свете бриллиантовая монограмма.
— Ты стал богат, Виктор, — прищурился Климов, — золотые часы, портсигар, перстень…
— А на тебе все тот же китель, — резко отпарировал Копытин, — все твое имущество — шинель да сапоги.
В Сокольники ночь приходила раньше. И если на улицах города темноту разгонял тусклый свет одиноких фонарей, то на лес она опускалась плотно и вязко.
Дачи, затерявшиеся в сугробах и деревьях, были одиноки и пусты. Ни огонька, ни человеческих следов на мягком снегу.
Темнота. Безлюдье. Поземка.
Поэтому свет автомобильных фар был особенно ярок.
Сначала тускло вспыхнули разноцветные стекла террасы, потом раскрылась дверь.
Двое в шинелях, держа маузеры наготове, подошли к калитке.
— Спрячь пушку, Глухой, свои! — крикнул шофер.
Из дома вышли семь человек и пошли к машинам, расселись в автомобили.
— Едем? — спросил шофер.
— Нет. Сейчас Петька придет.
На террасе в свете лампы, падающей из дверей, стояли двое.
— Слушай меня, — чуть растягивая слова, говорил Собан, — поедете в сторону Тверской заставы, там и начнете. Пусть знают, кто хозяин в городе.
— Да понял я, Собан, понял.
— Еще раз повторяю, подъедете, подзовете красноперого, спросите, как проехать, и глушите.
— Потом куда?
— Известно куда. Ты на Долгоруковскую, а Козуля с ребятами на Патриаршие к Витьке Залетному. Там от меня известий ждите. Иди.
Собан повернулся, ушел в дачу, а через несколько минут он и оставшиеся члены банды покинули дом.
За стеной по-прежнему играл граммофон, только пела уже Варя Панина. Видимо, любил эту пластинку Лапшин, потому что ставил ее подряд несколько раз."
"На столе стояла початая бутылка зеленого ликера.