В комнату вошел Мартынов со свертком в руках и протянул Манцеву бумаги.
— Так как же, Алексей Федорович? Решайте.
Климов молчал. Вспоминал вчерашний день. Разговор с Копытиным, Лапшина, наган, упертый в спину, Скурихина, лежащего на земле, короткую схватку.
— Почту своим долгом, — Климов встал, щелкнул каблуками.
Мартынов с интересом посмотрел на него:
— Вот и хорошо. — Подошел к столу, взял ручку, подписал бумаги.
— Алексей Федорович, вот ваш мандат. Вы направляетесь МЧК старшим инструктором военизированного резерва милиции.
Климов взял револьвер:
— Спасибо. Это оружие мне вдвойне дорого.
Он сунул наган в карман.
— Нет, — засмеялся Мартынов, — так не пойдет, Алексей Федорович. Вы же не заговорщик, чтобы оружие прятать, а боевой наш товарищ.
Он развернул сверток, протянул Климову новенький офицерский ремень с кобурой.
Климов ушел, Мартынов и Манцев остались вдвоем.
— Плохи дела, Мартынов, — Манцев закурил, — уголовники хозяйничают в городе. Что арестованный?
— Пряхин Степан, кличка Зюзя, из тех, кого Керенский по амнистии выпустил.
— Удивительный человек был русский либеральный интеллигент. Керенский — присяжный поверенный, сам участвовал в сложных уголовных процессах, и вдруг амнистия тысячам опаснейших уголовников.
— Гад он, — мрачно сказал Мартынов.
— Нет, Федор, это сложнее, значительно сложнее. Так что Пряхин?
— Работала вчера банда Собана. В ней всего тридцать четыре человека.
— До вчерашнего дня. Теперь двадцать девять. Хорошо учили стрелять господ офицеров.
— Теперь о базе. Меняют ее постоянно после каждого дела. Есть в банде еще один руководитель, Витька Залетный, ростовский налетчик. Его даже Собан боится. Это его идея убивать милиционеров.
Мартынов спал на диване. Старые пружины осели под его большим телом, и казалось, что он лежит в яме.
Мартынов снял только сапоги, а ремень с кобурой положил в головах. Телефон он поставил рядом с диваном, чтобы можно было дотянуться сразу. Свет луны падал в комнату, и в ее зыбком свете предметы неестественно вытянулись и расплылись. Мартынов спал, вздрагивая во сне, перегруженный заботами мозг не давал ему полностью отключиться от пережитого днем.