Его глаза были совершенно живыми и пронзительно, зорко смотрели на стоявшего над ним человека… но уголок одного глаза был присыпан бурыми крошками сосновой коры, и тому, кто замечал это, становилось понятно, отчего на груди боярина неподвижна красивая суконная свита. Твердяту убили ударами в спину – спереди были не так заметны раны и кровь.
Вожак долго стоял над ним, вглядываясь в постепенно застывающее лицо. Он в своей жизни навидался ещё не такого; давно уже ничто не могло его ни удивить, ни напугать.
– Господине, как велишь с датским княжичем поступить? – подошёл сзади молодой воин.
Вожак нехотя обернулся:
– Да что… Как всех.
Кметь бегом поспешил исполнять приказание, но голос предводителя, осенённого неожиданной мыслью, догнал и остановил его:
– Живой ещё, что ли, княжич-то?
Воин вернулся:
– Так живой, господине.
– Успеется! – отрезал вожак. – На лодью его!
– Сделаю, господине! – И молодец серой тенью скрылся между покрытыми пеплом кострищами, растворился в мреющем предутреннем сумраке.
Оставшись один, предводитель ещё некоторое время смотрел в мёртвые глаза Твердяты Пенька.
Но не сразу ушёл, и душа Твердислава, незримо витавшая рядом, видела, как бесстрастное лицо вурдалачьего вожака ненадолго перестало быть схожим со сдвинутой на затылок личиной, как что-то дрогнуло в нём, показав глубоко спрятанное чувство.
Так было надо…
А потом наступило ясное утро, и белоснежные крылатые кони вынесли в небеса Даждьбогову колесницу – топить снега, расчищать по лесам и полям дорогу весне. К тому времени на поляне не было уже никого из живых. Ни безликого воинства, ни Харальда, ни Лабуты – лишь беспомощно раскиданные, изрубленные, искалеченные, утыканные стрелами тела.