А тот не спеша поводил одиноким глазом, оглядывая стропила в бликах очажного пламени, крепкий стол перед собой – чистый, уважительно выскобленный, – мису, ковш с пивом, душистые пироги с зайчатиной и капустой… Некоторым образом чувствовалось: всего этого он не видел уже очень, очень давно.
Ватажник сел напротив, на другую скамью, взял пирожок, налил себе пива и снова спросил:
– Так ты, добрый человек, по делу в Ладоге или без дела? Подмоги какой не надобно ли?..
Одноглазый наверняка был голоден.
– Подмоги я не ищу, а без дела у вас в Ладоге одни Стрибожьи внуки летают…
– Да и тех того гляди в паруса дуть приставят, а то жёнки портов вымытых поразвесят: суши давай! – улыбнулся ватажник. – А ты, вижу, родом варяг?
Он успел оценить выговор незнакомца. Одноглазый посмотрел на него, раздумывая, потом ответил:
– Отец мой был из вагиров…
– Так ты у нас не иначе знакомых много найдёшь, – обрадовался ладожанин. – Из тех, что с князем пришли да и допрежь тут жили! Проводить тебя к кому, как поешь, или у нас остановишься?
Чужак помолчал ещё, потом проговорил:
– Ты мне объясни лучше, как боярина Сувора Несмеяныча двор сыскать.
Вот тут Кишенин человек даже прочь от него отшатнулся. Ну надо же – весь город в сто уст только про Сувора с утра и толкует, а днём появляется неведомо кто и как раз боярина требует!.. Ватажник уставился на одноглазого так, словно впервые увидел… и наконец-то сопоставил кожаные личины из рассказа Лабуты с кожаной повязкой, скрывавшей половину лица пришлого человека! Всё сразу понял – и взлетел на ноги:
– Да ты… ты… Вор!!!
От этого крика разом взвились Крапива и кмети.
"Одноглазый остался сидеть. Не бросил ни ковшика с пивом, ни только что надкусанного, курившегося сдобным запахом пирожка.
– Он… кожаная, вишь… и батюшку твоего спрашивает, – сбивчиво объяснял Крапиве ватажник.
Боярская дочь к тому времени свежим пивом полакомилась от души, но не охмелела. Глотала, словно простую водичку.