…Потому не у одной Крапивы глаза полезли на лоб, когда одноглазый вмиг усмирил рванувшегося Шорошку, закинул отвязанный повод на гриву, а кусачую оскаленную морду встретил крепким шлепком! Жеребец завизжал, прижал уши, присел… не тут-то было. Знать, не врали варяги, себя возводя к додревнему племени великих лошадников. Одноглазый уже утвердился в седле, и колени стискивали бока, словно обручи бочку: не отдерёшь! И рука охаживала по сытому крупу подхваченной с земли хворостиной – вот тебе, вот тебе!.
Шарахнулись прочь Крапива и кмети, шарахнулся, спасаясь из-под копыт, невмерно любопытный народ. Ошалелый жеребец единым духом пронёсся через двор, а после по улице. Улица, правду молвить, возле Кишениного нового гостиного дома была одно название. Так, дорожка прямёхонько в поле. А за полем лес. Ищи-свищи…
– Шорошка!.. – в полный голос закричала Крапива.
Только знакомое ржание жалобно долетело в ответ. Да и оно вскоре затихло.
Конечно, Крапивины побратимы дело так не оставили. Тут же повскакивали в сёдла, пустились было вдогон, но никого не поймали. Сосед Кишени, богатый корел-людик из рода Гусей, решил помочь горю: вывел двух чутких лаек, пустил по следам. Лаечки весело пробежали чуть более версты, но потом, у широкого мелкого озера, след начисто потеряли. И виновато заскулили, прося прощения.
– В детинец поедем, – сказал один из кметей, когда уже к сумеркам несолоно хлебавши возвращались из леса.
– А я с Лабутой перемолвилась бы, – хмуро кивнула Крапива. – Или воспретят?..
Если по совести, она даже надеялась, что воспретят. Она не виделась с батюшкой со времени праздника Корочуна… какая правда могла выплыть из-за насквозь баснословной (вот уж в чём девушка не сомневалась) Лабутиной повести?.. Что батюшка не водил своих отроков за волок резать спящее посольство новогородского князя, для неё было истиной непреложной.