В этом вопросе, к слову, он обрёл в моём лице, как начальника медчасти, надёжного союзника.
В конце восьмидесятых годов все «хозяйственники» попали под амнистию, и с полученным в зоне опытом, знанием блатного мира, наверняка хорошо вписались в как раз только набиравшую обороты «рыночную» экономику…
А вот Гуркин не дожил до амнистии несколько месяцев. Сын его и впрямь ходил в высоких столичных чинах. Приехав к отцу на свидание, он накормил его деликатесами, в том числе копчёной колбасой. У старика случился приступ панкреатита.
Другов, как мне рассказывали, скончался от инфаркта через год после освобождения.
18.
Ещё о мелгоровских типажах, теперь вольнонаёмных.
К слову вспомнилось.
В те годы во всём Акбулакском районе, на территории которого располагалась Мелгора, кроме Гуркина числилось, согласно Всесоюзной переписи населения, всего два лица еврейской национальности.
Когда-то Мотя служил опером в уголовном розыске милиции соседнего городка Соль-Илецка, но по причине пристрастия к ""зелёному змию"" был уволен досрочно и без эмвэдовской пенсии.
— Мы, евреи, пить не умеем, — объяснял Мотя. — Нам надо либо всю жизнь трезвенниками оставаться, либо уж пить до конца, и с этим ничего не поделаешь…
Впрочем, по-настоящему пьяным Мотю никто никогда не видел. Выпивать он начинал с утра, что-нибудь непритязательное — портвейн, водку, а то и самогон. При этом свою работу ""вольнонаёмного"" юрисконсульта в исправительно-трудовой колонии усиленного режима на Мелгоре исполнял успешно, начальство его ценило.
А ещё Мотю часто посылали в командировки, особенно в Москву, когда надо было что-то достать для зоновского производства, ""выбить"", как говорили тогда, сверх лимитов. С этим он справлялся отлично. Набирал в оперчасти целый портфель изъятых у зеков ""шаробешек"" — разных ножичков с наборными плексигласовыми рукоятками, авторучек, мундштучков, резных курительных трубок, и отправлялся в столицу.