Бросил еще один взгляд на Настасью и убедился в том, что она продолжает крепко спокойно спать и просыпаться в ближайшее время вроде не собирается. Дай Бог, чтобы было именно так.
В этот момент из пармы донеслись еще два выстрела.
Мне показалось, что я узнал звук «Тигра». Комяк жив! Комяк продолжает войну! Отлично! За-а-амечательно! Хоть одна положительная эмоция. Я внимательно огляделся, чтобы сдуру не напороться на вражью пулю, и поломился через кусты к тропе.
Данилы нигде не было видно – скорее всего, ускакал в сузем на звуки выстрелов.
Да, в тот момент я подумал о болоте и даже не представлял, как же оказался прав. А пока, укрывшись за павшей лошадью и потея от неотступного предчувствия, что сейчас вот возьму и схлопочу в спину пулю, я никак не мог попасть «Нимродом» на направляющие салазки. Но вот наконец прицел установлен, я облегченно вздохнул.
И тут у меня за спиной затрещали кусты.
Я резко обернулся, взял на изготовку дробовик. Указательный палец дрожал. Так и бился о спусковой крючок, готовый в любой момент судорожно согнуться и вызвать непроизвольный выстрел. По лицу сбегали вниз ручейки пота…
– Это я, Коста, – прошептал Трофим. Он сидел… нет, не сидел. Он лежал на спине своего коня, опершись грудью на черную холку, обильно залитую кровью. Но все равно не выпускал из руки ружья.
В том, что он ранен, не ошибся бы и ребенок, не то что я, врач. В том, что отходит, я тоже не сомневался ни на процент. С такой кровопотерей! С двумя пулями, угодившими в брюхо. И, кажется, перебившими аорту! Да тут не выжил бы и здоровенный детина-спецназовец, уже лежащий на операционном столе кафедры полевой хирургии питерской ВМА[25].