Пустынная Москва поблескивала свежевыкрашенными фасадами зданий и отмытыми до сияния витринами, застыв по олимпийской команде «смирно». Но Ваню спорт совершенно не интересовал. Отец, легко смирившийся с изменой сына семейной традиции, предложил на выбор Ялту, Дубулты и Пицунду. Ваня остался в Москве, переехав в квартиру на Мосфильмовской. Там было пыльно и пахло затхлой французской косметикой — вероятно, отец, по мере собственных возможностей, время от времени устраивал здесь оргии. Ваня не осуждал отца, хотя сам все еще оставался девственником.
Увы, пока ничего подобного он не встретил. Напрасно по утрам взывала к его душе молодая упругая плоть, мешая заниматься «зверской» зарядкой — он оставался глух к ее мольбам.
И тут в его жизнь ворвалась Инга."
"Он познакомился с ней в летнем кафе возле кинотеатра «Литва». Она сидела за столиком, окутанная облаком своих длинных прямых волос, вытравленных чуть ли не до белизны перекисью водорода, и, позвякивая железом многочисленных браслетов-колец, пила из горлышка бутылки рижское пиво.
— Я тоже хочу есть, — сказала она, вожделенно уставившись на картонную тарелочку с горкой разнообразных бутербродов.
— Берн, — просто сказал Ваня и пододвинул Инге тарелку.
Она положила друг на друга бутерброды с ветчиной и копченой колбасой и разом откусила добрую половину.
— Вкусно, — сказала она с набитым ртом и, не переставая жевать, улыбнулась Ване. — Как тебя зовут?
— Ян, — почему-то сказал он, хотя со времен мамы и дяди Яна этим именем его не называл никто.
— Ты нерусский, да? — Инга почему-то перестала жевать и улыбаться. — Ты случаем не еврей?
— Кажется, нет. — Он усмехнулся. — А вообще меня это мало волнует.
— Ну да, скажешь тоже. Если бы ты был русским, тебя бы это волновало.
— Но я русский, — сказал Ваня, медленно жуя бутерброд с безвкусно резиновым сыром.
— Нет, наоборот, хоть меня и зовут Ингой.
— Как это — наоборот? — не понял Ваня.
— А так: я не люблю евреев. — Она уже дожевывала последний бутерброд, и Ваня поднялся принести из буфета еще. — Ты добрый, — сказала Инга, увидев перед собой полную тарелку. — И, наверное, богатый. Сколько тебе лет?
— Шестнадцать, — честно признался Ваня, хоть и испытывал желание набавить годика два.
— Ты настоящий ребенок.