Сталин все секты запретил. Это его наши попы науськали. Он перед смертью с попами ладить начал.
То, о чем говорила сейчас Таисия Никитична, казалось Ване далекой историей. Еще более древней, чем война с Наполеоном или восстание Степана Разина. Советская история его не интересовала ни с какого бока — она была слишком гладкой, точно покрытой несмываемым бесцветным лаком, и от того казалась неживой. По мере возможностей Ваня избегал каких бы то ни было соприкосновений с нею, хотя, разумеется, приходилось брать в руки те же школьные учебники, читать перед экзаменами в университет скучные брошюры.
— Бабушка, сколько вам лет? — внезапно спросил он.
— Восемьдесят семь будет двадцать пятого октября по старому стилю, — без запинки отчеканила Таисия Никитична. — Я родилась точь-в-точь в день, год и даже час смерти Петра Ильича Чайковского.
— Еще бы. Я люблю классическую музыку. Очень, — смущенно пробормотал Ваня. Бабушка, похоже, прочитала его мысли."
"— А отец твой пешком под стол ходил, когда это случилось, — продолжала Таисия Никитична, начав с того самого места, где ее рассказ прервал вопрос правнука. — Считай, круглым сиротой остался, и если бы не Устинья, скорее всего не было бы его, горемычного, сейчас на свете. Правильной женщиной эта Устинья была.
— Да. И я видел ее фотографию. Кажется, она была родной матерью дяди Яна. — Ваня усиленно ворошил память, пытаясь извлечь из нее связанное с ранним детством. Когда исчез дядя Ян, а потом уехала мама, с ним никто не говорил на эти темы. На антресолях квартиры на Мосфильмовской пылились две картонные коробки.
— Может быть. Все может быть, — загадочно сказала Таисия Никитична и беззвучно пожевала деснами, ощутив во рту колючую сухость. — Дай мне, пожалуйста, кружку с питьем. К губам поднеси — у меня последнее время руки плохо держат… Спасибо, внучек. — Она замолчала, видимо, собираясь с силами.