— Отец, — произнес он задыхающимся от волнения голосом и остановился на пороге комнаты.
Толя повернул голову от холста, и Ване почудилось, будто вокруг волос отца плавает сияющий нимб — это солнце светило в широкое чистое окно.
— Я знаю, когда это случилось. Я почувствовал… — начал было Толя, но Ваня его перебил:
— Я восхищен тобой, отец. Ты сделал то, что должен был сделать я.
Толя смотрел на сына недоумевающе. Наконец он поднялся с высокого табурета возле мольберта и, опустив в банку кисть, задумчиво поболтал ею в бурой маслянистой жидкости.
— Я только подумал, что…
— Нет, ты вовсе не должен корить себя за то, что сделал. Злу нужно сопротивляться. Иначе оно заполонит собой всю Землю.
— Ты думаешь? Но я не знаю, что есть зло, а что добро.
— Знаешь. — Ваня приблизился к отцу и крепко обнял его. В ноздри ударил запах скипидара. Это был здоровый земной запах. И от него тоже исходил покой. — Отец… — тихо сказал Ваня и по-детски шмыгнул носом. — Мы… я… я так рад, что ты у меня есть.
Он поднял голову, и взгляд его упал на холст, освещенный косыми лучами заходящего солнца.
— Скоро приедет следователь из города, — сказал Толя, высвобождаясь из объятий сына. — Он не поймет, если я скажу ему…
— Ты не должен ему ничего говорить. Эти якоря… Кто-нибудь видел их в нашем дворе?
— Когда-то давно я ставил переметы.
— Она была повинна в тысяче грехов, — убежденно сказал Ваня. — Из-за нее я чуть было не убил тебя. Ты даже представить себе не можешь, как я был близок к тому, чтоб убить родного отца.
— Это не ее вина, — сказал Толя, опускаясь на табурет перед своим холстом.
— А чья? Она меня соблазнила. Моя плоть сошла с ума.
— Это не самый страшный грех, сын. Грех, который творит душа, во много раз ужасней плотского. Мне жаль, что все так случилось. Ее мне тоже жаль.
— Ты что, собираешься покаяться? Да ты сошел с ума. — Ваня возвышался над отцом — рассерженный, недоумевающий. — Ты всего лишь свершил суд справедливости.
— Его не имеет права вершить никто. Тем более я.
Плечи Толи поникли, голова упала на грудь.