Трое держат в руках алые подушечки, на которых ордена, медали, какие-то знаки.
Наград не очень много, но они все-таки есть. Провожающие подходят и рассматривают оценивающе, словно точно зная, что стоит за каждым орденом, каждой медалью, каждым почетным знаком.
Борис Павлович Громов посмотрел на часы и протиснулся сквозь толпу к Желтухину.
Тот стоял отдельно от всех, внимательно рассматривая резьбу на дверях церкви.
— Степан Федорович, а где же Михаил Кириллович? Надо начинать похороны.
— Ничего, — Желтухин усмехнулся, — покойник подождет.
Желтухин отвернулся и подставил лицо солнцу. Был он в темном костюме, над карманом пиджака нашивки за ранения. И все.
Никаких колодок. Никаких знаков. Только ранения, два тяжелых и одно легкое.
Осеннее солнце окрасило седину, сгладило морщины на лице Желтухина. И стало молодым, снисходительным и ироничным.
У ворот кладбища остановились ухоженные ’’Жигули” и броские иномарки. Вылезали из них люди, совсем не похожие на чиновничью братию. Модно одетые, с громадными охапками цветов.
Они почтительно кланялись Желтухину. Тот кивал снисходительно. Как хозяин, начальник большой. Это деловая Москва приехала на похороны.
К воротам подъехала ”Чайка”, шофер засомневался на секунду, притормаживая, а потом направил машину прямо к толпе у автобуса.
И она расступилась почтительно, эта толпа. Кто-то раньше всех успел открыть дверь.
Михаил Кириллович в светлом костюме, высокий, чуть грузноватый, вылез из машины. Кивнул всем. Направился к автобусу.
Печальная процессия прошла по центральной аллее, свернула на боковую.
— А почему оркестра нет? — спросил один из провожающих.
— Михаил Кириллович не любит…
Вот уже на могиле холмик возник, обложенный венками. Увели вдову, народ начал расходиться.
А Михаил Кириллович, Желтухин и Громов все стояли…
— Вот, Борис, — сказал Михаил Кириллович, — день этот надолго надо запомнить. Какой день-то сегодня?
— Вторник, — усмехнулся Желтухин.
— Число какое, остряк?
— Четвертое сентября.
— Значит, похоронили мы Пашу Сергачева четвертого сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года.
— Кажется… кем он был-то, Пашка? В приемной у меня сидел, без него, как без руки.
Желтухин опять усмехнулся иронически и зло.
Громов слушал почтительно, корпусом подавшись к говорящему.
— Ну что же, ему спать вечным сном, а нам дела вершить. Пошли.
— Миша, — сказал Желтухин, — на поминки зовут.