Дама, державшая молоток, была довольно высокой, с красивым изгибом губ и Серёжиными зеленоватыми глазами, смотревшими сквозь очки в тонкой оправе.
Под вопрошающим взглядом Варвары Николаевны с Манюни разом слетела напускная бойкость, и она робко сказала:
— Здравствуйте, Варвара Николаевна, — я Маня, меня к вам Серёжа прислал. Вот, — она достала из планшетной сумки письмо, приготовленное так, чтобы лежало под рукой. Все дни после посещения госпиталя она боролась с собой, чтобы не вскрыть его и не прочитать.
Подарить Варваре Николаевне заготовленный подарок Манюня не решилась, потому что не получилось задушевной беседы.
Варвара Николаевна примирительно улыбнулась и извинилась:
— Вы меня простите, но не могу вас пригласить на чай, мне надо срочно идти на работу, сейчас забью окно и отправлюсь.
Но всё же Манюня приехала к Серёжиной маме недаром, потому что на прощание Варвара Николаевна очень приветливо пригласила:
— Если окажетесь в Ленинграде, то заходите в гости.
— Обязательно приду! — радостно закричала в ответ Манюня. — Я буду к вам часто приезжать!
На этот раз Варвара Николаевна промолчала.
* * *Варвара Николаевна отправилась разыскивать Катю Ясину сразу, как только получила письмо от сына. Сообщение о Серёжином ранении принесло успокоение от непрерывной тревоги. Видимо, сказалось напряжение каждого дня с ожиданием страшного известия, когда почтальон с похоронками в сумке кажется ангелом, имеющим силу казнить или миловать.
А ранение — всего лишь ранение, тем более, что письмо написано рукой сына, да и девушка сказала, что Серёжа идёт на поправку.
Ей понравилась славная розовощёкая девушка, представившаяся как Маня.
Варваре Николаевне было неудобно отпустить её без чашки чая, но в редакции срочно ждали текста брошюры по огородничеству. Ради внепланового правительственного заказа Варвара Николаевна простучала на машинке всю ночь, с трудом разбирая при свете коптилки заковыристый почерк автора.
Рукопись принесла дистрофичная женщина с прозрачным лицом — старший научный сотрудник Института растениеводства Иванова. Передавая свёрток, она извинилась за свой почерк, показав истерзанные работой руки с грязным бинтом на ладони:
— Совсем писать не могу, ручка из пальцев вываливается. Вы уж не серчайте за неразборчивость.