В первую секунду я даже залюбовался, как ловко у него это выходит: я уже по собственному опыту знал, что писать гусиным пером — та еще пытка.
Доброхотов поднял на меня глаза.
— Чего изволите, сударь?
Я представился коммерсантом Тарановским и, не теряя времени, изложил ему суть дела Левицких. Я говорил с жаром, не скрывая своего возмущения, рассказывал и о французах, и о дуэли, и о подложных документах Мезенцева.
Доброхотов слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в окно.
— Да, сударь, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Истории такого рода мне очень хорошо знакомы. И я с вами совершенно согласен. Дело это нечистое. Я, конечно, не видел те бумаги, но можно заподозрить подлог!
— Так почему же суд принимает их во внимание⁈ — воскликнул я.
— Потому что, господин Тарановский, у господина Мезенцева, а вернее, у тех, кто за ним стоит, есть деньги и влияние, — горько усмехнулся Доброхотов. — А у Левицких нет ни того, ни другого.
— Но вы! Вы же можете помочь! — с надеждой сказал я. — Вы видите несправедливость!"
"— Вижу, — кивнул он. — И сочувствую этим несчастным детям всей душой. Но я государственный чиновник. Секретарь палаты. И не могу открыто вмешиваться в ход дела, выступать на чьей-либо стороне. Это против правил. Меня тут же обвинят в пристрастии и отстранят от дел. Кроме того, я в Москве, а дело во Владимире. Так что при всем моем сочувствии…
И Доброхотов виновато развел руками в черных полотняных нарукавниках.
Черт. Неужели и здесь тупик?
— Однако, сударь, — продолжил Доброхотов, и в глазах его мелькнул огонек, — хоть я не могу помочь вам официально, но способен дать добрый совет. Вам нужен не просто стряпчий. Вам нужен молодой, голодный до справедливости, не испорченный еще цинизмом нашей судебной системы помощник с острым умом и горячим сердцем.
— Где же мне найти такого? — спросил я.
— Есть у меня на примете один, — улыбнулся Доброхотов.
Плевако? Фамилия показалась мне знакомой.