И всё про нас ведает… Даже то, что мы обсуждали только промеж собой…
Видя, что внучка испугана, Катина решила про страшное, да ночью, да по соседству с мертвым телом, больше не говорить.
– Ладно. Утро вечера мудренее. Тогда и потолкуем. Эй, везите телегу в усадьбу!
Но утром, когда помещица встала и вышла к кофею, Александры дома не было. Прислуга сказала, что барышня едва свет принарядилась, уехала кататься верхом.
Удивившись, Катина спросила:
– Принарядилась?"
"– В узкое малиновое платье с хвостом, которое давеча из Москвы доставили, и еще шляпу надели с лентами, розовую, – сообщила горничная.
– Еще и амазонкой поехала? – пуще прежнего изумилась Полина Афанасьевна. Обычно Саша каталась верхом попросту, по-мужски.
В гости, значит, отправилась. Но почему с утра пораньше? К кому? И это после страшного ночного события!
Выходит, показалось вчера, что пробудилась прежняя быстроумная Александра.
Труп помещица осматривала одна. Занятие и так было невеселое, а из-за Сашиного досадного вертопрашества вдвойне.
Никаких сомнений в том, что убийство точь-в-точь такое же, как позапрошлогодние, не осталось.
Кожа у покойницы была гладкая, белая, чистая. Высохшие волосы кудрявились. Кости внизу все переломаны, таз от ушиба синий. Про содранные запястья было ведомо еще вчера.
Никаких дополнительных следов или улик Полина Афанасьевна не нашла, но при свете дня лицо убитой показалось ей смутно знакомым, где-то когда-то виденным. И лапти были розоватой липовой коры – ею славилась роща, принадлежавшая графу Толстому. Не из его ли людей девка?
Послала за графским управляющим.
Тимофей Петрович приехал, опасливо взглянул на мертвую. Сначала поморщился от наготы, потом ахнул:
– Это же Наталка, дочка нашей птичницы! Ах, ужасы! Ах, беда! Мать ее, Таисья, вдова.
От сокрушений Тимофей Петрович перешел к испугу.
– Господи, неужто снова Лешак вызверился? Народ узнает – замутится.
А народ уже замутился, Катина это видела по собственной прислуге. Во дворе ни души, все забились по щелям. И в селе, конечно, тоже знают.