Около здания заводоуправления стояла вереница полуторок с военными номерами. Мне навстречу девочка везла на санках двух малышей, закутанных в платки по самые брови. Похожие на бочонки малыши радостно попискивали:
— Шибче, шибче вези!
Райотдел НКВД располагался на улице Труда, неподалёку от разрушенного здания магазина номер двадцать шесть. Само собой, на фронте мне не раз приходилось общаться с особистами, но прежде я никогда не обращалась к ним сама, да ещё с доносами. Хотя почему с доносом? Надо выполнить гражданский долг.
Дежурный лейтенант за стойкой поднял на меня усталые глаза:
— Вы к кому, гражданочка? Вас вызывали?
— Нет, я сама пришла. Не знаю, к кому. У меня сигнал на соседку.
— Адрес?
Я быстро назвала адрес.
Дежурный глянул поверх моей головы на двух милиционеров, собирающихся к выходу:
— Красильников, иди сюда, прими гражданочку.
Старшине Красильникову на вид было лет сорок. Невысокий, сутулый, с глубокими морщинами вокруг рта, как у многих ленинградцев, переживших блокаду. Проверив мой паспорт, от провел меня по коридору и открыл дверь кабинета:"
"— Проходите. Вообще-то мой опорный пункт не здесь, поэтому в дальнейшем прошу туда.
Ещё ночью я чётко продумала предстоящий разговор в НКВД, но сейчас совершенно растерялась. Он выжидательно поднял брови. Собравшись с духом, я путано изложила суть дела. Красильников слушал внимательно, не перебивая, а когда я закончила улыбнулся краешком рта.
— Спасибо, Антонина Сергеевна, за бдительность. Вы не первая, кто доносит на вашу соседку.
От того, что он употребил слово «донос», меня кинуло в жар, и я горячо запротестовала:
— Я не доносчица, но согласитесь, если ваша соседка во сне разговаривает со штандартенфюрером, было бы глупо промолчать!
Он примирительно поднял руку:
— Согласен, исправляюсь.
Меня словно окатило ушатом воды.