Ему было тогда лет четырнадцать, кажется.
– Петр Борисович, что с вами? – изумленно спросила Орлик.
Кольт тянулся губами к ее губам. Он хотел ее поцеловать, но ей такое просто в голову не могло прийти, она решила, что ему нехорошо, все-таки человек пожилой, измотанный нервными перегрузками.
– Что? Сердце? У меня валидол есть. Хотите?
– Не надо. А впрочем, давайте. – Он сунул в рот таблетку. – Подождите две минуты, я попрощаюсь и отвезу вас.
– Спасибо. Я хотела немного пройтись пешком. Я живу тут недалеко.
– Как пешком? Слякоть, снег.
– Ничего. Я люблю снег. Вы оставайтесь, я дойду сама.
– Две минуты. Только попрощаюсь, – повторил он, опять взял ее за руку и повел назад, в кабинет.
Оттуда раздавался веселый нетрезвый гогот. Из троих пьян был только швейцарец. Зоя сидела молча, неподвижно, словно прекрасное изваяние. Тамерланов спиртного не употреблял, однако довольно лихо подыгрывал хмельному швейцарцу.
– А, Петюня, садись, коньячок твой тебя заждался. Что будешь на десерт? Тут отличные профитроли, фирменный тортик, черничный со сливками.
– Герман, мне пора.
– Как это? Нет, ты погоди, сядь. Вот и Елена Алексеевна вернулась. Мы тебя не отпускаем. Сядь сию минуту! Елена Алексеевна, скажите ему, что мы его не отпускаем.
– Прости, дорогой, нам правда пора, – произнес Кольт уже слегка раздраженно, с вымученной улыбкой.
– Что значит – нам? Куда ты мою профессоршу уводишь? Елена Алексеевна, что за дела? – он подмигнул и погрозил пальцем.
– Герман Ефремович, я вовсе не вернулась, я ухожу. Петр Борисович меня проводит.
– Ага. Понял. Проводишь, а потом назад.
– Нет. Все, Герман. До свиданья. Рад был тебя повидать.
– Ох, Петя, а как я рад, ты не представляешь! Значит, до завтра. Часам к трем подъезжай на аэродром.
– Хорошо, договорились. – Кольт пожал руку швейцарцу, с Тамерлановым трижды поцеловался.
Между тем торжественная часть церемонии закончилось.
Петр Борисович рассчитывал ускользнуть через административный выход и быстро повел Орлик от ресторана вправо, но она сказала:
– Подождите, мне надо взять пальто в гардеробе.
Пришлось идти налево, к гардеробу, через фойе. Иного пути не было. Оставалась надежда, что лауреатка среди обычной публики не появится.