– Разве? Надо же, я и не заметил, что улыбаюсь. Просто солнца так давно не было. Ну, посмотри, небо чистое, оттенок такой мартовский, теплый, а вон облака. Помнишь, у Пушкина в дневнике – облака, как простокваша?
– Не надо, папочка, – жалобно простонала Таня, – я забыла, какая она на вкус.
– Смотри под ноги. Слякоть похожа на крем-брюле. У Тверского бульвара в кондитерской были такие пирожные…
– Про слякоть тоже у Пушкина в дневнике?
– Нет. Это я только что придумал.
– Еще немного, и люди начнут поедать эту слякоть.
– Или вошь победит социализм, или социализм победит вошь, – усмехнулся Михаил Владимирович, – правда, не знаю, что страшней.
– Папа, это одно и то же. До переворота такой вшивости не было даже на каторге и в окопах. В страшном сне не могла присниться вот эта, теперешняя, Москва. У нас остались хотя бы воспоминания, а Мишенька ничего другого не видел.
Они вышли на Петровско-Разумовскую. Там было немного чище. У поворота к Верхней Масловке несколько мужчин и женщин сгребали талый снег дворницкими лопатами. Рядом стоял красноармеец, прислонившись к фонарному столбу, грыз семечки, лениво покрикивал:
– Давай, гражданин буржуй, шибче, шибче, неча пустой лопаткой махать, загребай как следоват!
Среди «буржуев» Таня узнала свою бывшую гимназическую учительницу греческого языка, подошла ближе, окликнула:
– Вера Юрьевна, доброе утро.
Учительница не взглянула на нее, не подняла головы, продолжала грести снег.
– Господи, она же глухая! – вспомнила Таня. – Она ходила со слуховым аппаратом, экзамены принимала только письменные, из-за глухоты все время кричала. Ей должно быть за семьдесят, и ее заставляют работать. Удивительно, как она еще держится.
– Наша няня тоже держится, а ей восемьдесят четыре.
– Может, во всей Москве только эти две несгибаемые старушки и выжили? – грустно улыбнулась Таня.
В Москве, правда, почти не осталось стариков, зато появилось много детей.