Мишину всё время казалось, что он видит отпечатки пальцев на тарелках, а потом он обнаружил в своём стакане с компотом из чернослива маленького червячка — и совсем расстроился. Червяк, конечно, был давно мёртв (ещё на этапе засушивания слив) и не представлял никакой опасности для человечества, но пить компот Сергей всё же не смог. Да и не только компот — он в тот день почти ничего не смог пить…
Так что, оказавшись в ресторане, Мишин почувствовал себя почти счастливым. Для полноты счастья не хватало только Ромашки напротив.
Все эти дни Варя докладывала Сергею о состоянии Риты. Сама Рита про то, что Мишин в больнице, не знала — он попросил не говорить.
В пятницу позвонил сам — Варя доложила, что трубку наконец начала снимать Ромашка, а не её мама. Но быстро завершил беседу — почувствовал, что Рита ещё плохо себя чувствует и решил не навязывать ей серьёзный разговор. Вот выпишется — и поговорят…"
"Но теперь, хорошо покушав и выпив бокал прекрасного… нет, не вина, а клюквенного морса, в котором не имелось никаких червяков, — Мишин не выдержал.
Хотелось услышать Ромашкин голос.
— Алло, — голос её был слегка сонным, но уже не таким больным.
— Привет. Как ты себя чувствуешь?
— Лучше. Сегодня была у врача. Скорее всего, в среду выпишут.
— Это замечательно. Значит, в четверг я тебя увижу.
Рита вздохнула.
— Серёж, я… Хочу тебя попросить кое о чём.
— Да?
Она вновь вздохнула.
— Ты не мог бы… не звонить мне не по работе? Я всё понимаю, просто… не нужно. Это нехорошо.
Чего-то подобного Мишин ожидал. Рита ведь не знала, что он больше не собирается ни на ком жениться.
Ни на ком, кроме неё самой.
— Ромашка… У меня больше нет невесты.
Она помолчала немного, а потом с тоской протянула:
— Неужели ты её бросил?
— Нет. Мы с Кристиной поговорили и расстались.
— Значит, бросил…
Вот она — женская логика во всей красе.
Хотя… в случае с Крис Ромашка права. Разве можно их расставание назвать «поговорили и расстались»? Врёшь ты, и не краснеешь, Мишин.
Бросил ты её. Кинул. Продинамил.
— Ромашка…
— Зря ты так, Серёж. Я — дело прошлое. Зачем ты…
Вот не хотел по телефону, но придётся.
— Потому что я люблю тебя, Ромашка.
Она прерывисто вздохнула и заговорила — резко, горячо, дрожащим голосом, будто собиралась плакать:
— Не любовь это, Мишин. Чувство вины, жалость, желание… Что угодно, но не любовь. Не надо мне про любовь, пожалуйста.
Она не верила.