И я попробовала их впервые только в нашей студенческой столовой — стало интересно, что это такое. Мне так понравилось! Купила, приготовила себе, а мама так кривилась, будто я совершаю преступление. Но дело было не только в этом… Я в тот день вдруг поняла, что мне нравится вызывать у неё такую реакцию, нравится делать что-то вопреки. Потом психотерапевт сказала, что это было из-за маминых жёстких границ и рамок — я стремилась выйти за границы. А Матвей проще говорил. «Человек не должен сидеть в клетке».
Мишин молчал, шагая вперёд, только спина его чуть напряглась.
— Но я всё равно её любила. Мне всегда это казалось странным. Она меня заперла, почти уничтожила мою личность, а я всё равно её любила.
То же самое я могла бы сказать и о Сергее, но не стала говорить. Ему моя любовь ни к чему, зато отцовская фирма очень нужна.
— Может быть, достаточно? По-моему, далеко отошли. Ни одного человека поблизости не вижу и не слышу. Только ты пыхтишь.
— Пожалуй, ты права, — кивнул Мишин, оглядываясь. — И камень вон хороший, можно одежду придавить, чтобы не улетела никуда…
Пока мы топали по пляжу, на него уже почти ночь опустилась.
— Да, давай здесь, — заключил Сергей, и я вздохнула с облегчением. — Раздеваемся и ныряем."
"— Почти «улыбаемся и машем».
— Можно и так. Но сначала раздеваемся и ныряем.
Я быстро стянула с себя блузку — перед пляжем мы, конечно, заходили в отель, дабы надеть купальники и обычную одежду вместо парадной — и юбку, сложила и придавила камнем.
Тот уже стоял передо мной в одних плавках и ждал, пока я закончу марафет.
— Пошли, — кивнула я, и мы двинулись к морю. И только когда одна моя нога коснулась тёплой, даже почти горячей, воды, я вдруг вспомнила, что забыла сделать, и призналась: — Вот я дура-то, а!
— Чего это? — Мишин, зашедший несколько дальше меня, обернулся.
— Так я макияж забыла смыть! Ну этот, с премии. Сейчас всё потечёт, вот я буду страшна…
— Я всё равно не увижу, — фыркнул Сергей.
— Ладно, — вздохнула я, продолжая свой заход в море. — Всё равно другого выхода я не вижу.
— Правильно.
Секунд пятнадцать мы ещё шли, а потом, когда мне уже было по пояс, Мишин вдруг приблизился и, подхватив меня под попой, поднял на руки.