О том, что она никогда не сможет родить детей, Лена призналась Рихарду еще тогда, в их первую брачную ночь под крышей тюрьмы, в комнатке на душном чердаке, где их запер британский конвой. Она боялась этого признания, но и промолчать не смогла. И так корила себя, что не сказала перед тем, как Рихард надел ей на палец кольцо. Словно не дала ему возможности узнать обо всем перед столь важным событием в его жизни.
Это стало сильным ударом для Рихарда. Настолько, что он даже не смог говорить в первые пару минут — никак не складывались даже слоги.
— Ма-аааа… — только и смог протянуть он, желая узнать всю правду, и Лена сердцем разгадала его вопрос и поспешила сказать, что вина в ее стерилизации лежит на Биргит, не на баронессе. Чтобы хотя бы на толику стереть из его блестевших влагой глаз чувство безмерной вины."
"— В мире много сирот после этой страшной войны, мое сокровище, — так скажет Рихард, когда они будут лежать на узкой койке после того, как отчаянно и страстно любили друг друга, забыв обо всем на свете.
Лена твердо знала, что только с Рихардом она смогла стать матерью и наконец-то перестала чувствовать пустоту в своем теле.
Наверное, все случилось так, как должно быть. Словно кто-то выстроил тонкую цепочку событий, ставшую в итоге ее дорогой к жизненному счастью. Не прикажи ей решительно Рихард уезжать в Швейцарию из разоренной Германии, Лена никогда бы не оказалась в Женеве, которую выбрала как место, некогда приютившее столько революционеров и самого Ленина, барельеф с чьим изображением украшал средневековую башню в центре города.