Да и физически не может стоять, учитывая препараты, которыми его пичкают не один год и даже, вероятно, не одно столетие.
Зачем тогда он предлагает себя? Зачем вымучивает улыбку и пытается изобразить интерес? Чего он, черт возьми, добивается?
Молчание затягивалось. Агент потупил глаза, так очевидно стараясь выглядеть покорным, что это коробило. Сыграть роль соблазнителя не получилось, поэтому он, похоже, вернулся к привычной схеме. Опыт научил Эль-Охтарона, что женщинам на базе нравятся послушные красавчики, неспособные себя защитить.
— Если хотите меня, — сказал он, осознанно или безотчетно переходя на «вы», — я не буду сопротивляться.
Зашибись. Не будет сопротивляться. Услышав такое щедрое предложение, я, наверное, по его мнению, должна от радости подпрыгнуть до потолка, а потом наброситься на свою жертву голодной до секса волчицей.
В ожидании моего ответа Эль-Охтарон переступил с ноги на ногу и тихо вздохнул. Его член, обрамленный струйками воды, — Агент все еще стоял под душем — был по-прежнему вялым и безучастным.
— Ты не возбужден, — заметила я, пытаясь указать эльфу на абсурдность его предложения.
— Обычно это никого не останавливает, — ответил он, не поднимая глаз. — Я знаю, у вас есть специальные препараты, чтобы подготовить мужчину к… сексу.
— Но ты не хочешь.
Боги, объясните, какая муха укусила Агента? Что с ним случилось?
Быстрым нервным движением эльф убрал от лица мокрые волосы и посмотрел на меня, закусив нижнюю губу. Длинные уши с заостренными кончиками сейчас придавали ему особо трогательный и беззащитный вид.
— Я знаю, что нравлюсь вам, — прошептал он. — Я всем нравлюсь. Почему-то. Хотите мной воспользоваться — пожалуйста.
Воспользоваться…
Какое извращенное у него представление о близости между мужчиной и женщиной! Впрочем, неудивительно.
Я покачала головой:
— Другим ты тоже предлагал собой… воспользоваться?
Зачем спросила? Знала же ответ! Со слов Мелинды, любые посягательства на свою честь Агент воспринимал крайне болезненно. Почему тогда со мной было иначе?
Эльф поморщился, как если бы одна только мысль о чужих прикосновениях вызывала у него гадливость.