Что у него стройка, группа, дела…Что у вас только двадцать семь часов. Двадцать семь часов, во время которых ты не хочешь есть, не хочешь спать. Двадцать семь часов, когда ты считаешь каждую минуту. И именно поэтому не в состоянии этими минутами насладиться.
Хочется сказать так много, что ты не знаешь, что сказать – все звучит фальшиво и невпопад. Хочется сделать так много, что ты не знаешь, что сделать. Хочется быть вместе, а секс получается неуклюжим и быстрым, будто мы два подростка, и за незакрывающейся на замок дверью расхаживает чья-то мать, которая может войти в любой момент.
Время гонит, оставляет отпечаток. Как проклятие – ощущение, что его недостаточно.
Пару раз в эти короткие Сашкины приезды, которых с конца января было всего семь, мы пробовали выбираться на улицу, гулять. И срались тогда в хлам, потому что чувство, что мы теряем драгоценные минуты, среди людей только усиливалось, перерастая в легкую панику.
Я рассказываю про себя – я не знаю, как у Саши.
Он говорит, что так же, но возможно он просто меня успокаивает.
Часы показывают 20:42.
Устраиваюсь с подносом на кровати, щелкаю пультом телека, попадаю на какой-то русский комедийный сериал. Подойдет – я все равно от шума в ушах ни слова не разбираю. Отправляю первый кусочек котлеты в рот. Вкуса особо не чувствую. Трава…Рядом со мной закрытый ноут, рассеянно глажу его матовой крышке. Скорее всего, Сашка попросит включить видеосвязь.
А так хочется настоящего…
Только, чтобы время не висело дамокловым мечом над постелью.
Я закрываю глаза и воскрешаю в памяти самые драгоценные две недели в моей жизни, когда мы в январе после Домьая вернулись в Москву на сессию.
И потому терплю. Терплю все это, хотя оказалось, что я до ужаса нетерпеливый человек. Мне постоянно мало. Мало всего – Сашиных ежедневных звонков, Сашиных приездов, Сашиных сообщений. Я как наркоман, мечтающий умереть от передозировки, а ему не дают.
И я плачу, требую, истерю.