Мне хочется перехватить руками узкую талию, чтобы переобнимать и перецеловать его губы… До одури хочется.
— Тебе надо приложить лёд или что-то холодное? — вздыхая предлагаю.
— Спасибо, — мельком задевает взглядом мои ноги, и я тут же прячу их под одеяло. — Холодного мне только что хватило. Лишь бы рёбра не сломал.
— Ох, — зажимаю рот ладонью от ужаса. — Не пугай меня, пожалуйста.
Мирон игнорирует мою реакцию.
Усаживается верхом на стул и складывает локти на высокую спинку. Внимательно смотрит на меня так, что приходится отвести глаза первой.
— Накосячила? — спрашивает, приподнимая брови.
— Если бы…
— Как эта херня оказалась в твоих анализах?
— Не знаю, — пожимаю плечами и натыкаюсь на строгий взгляд.
Вдруг становится неуютно.
Атмосфера в комнате меняется с дружественно-тревожной до пожароопасной.
— А что ты вообще знаешь? — спрашивает Мирон дерзко.
Прозрачные глаза темнеют от злости настолько, что я судорожно тереблю одеяло пальцами.
— Ты что добить меня пришёл?
— Я похож на человека, который пришёл тебя добить?
— Ну… ты, — мажу взглядом по сдавленным скулам, — похож на очень злого человека…
Мирон закатывает глаза раздражённо.
— Может, потому что я зол?
— Не знаю, — огрызаюсь и вскакиваю с места.
И этот злой?
Да сколько можно?
Почему они все меня добивают? В чём я перед ними виновата?
Поступила в университет. Старалась, училась, завоёвывала гранты и побеждала в конкурсах. Ну… по дурости с этим Офицеровым пару раз поцеловалась. Это что преступление?..
Больше нет моей вины.
— Уходи, — шиплю на Громова и направляю указательный палец на окно.
Он склоняет голову и молча на меня глазеет. Словно под микроскопом проводит исследование каждой клеточки.
Тоже жадно смотрю. Крепкие руки, широкие плечи, длинные ноги. Чёрт…
По позвоночнику взрывная волна прокатывается, а внизу живота, как в печке жарко становится.
— Я. Сказала. Пошёл. Вон.
Дрожу как тряпочка на ветру, но повторяю.
Вместо того чтобы встать и отчалить, оставить меня одной со своими переживаниями, Мирон вдруг опускает напряжённые плечи, а его ноздри перестают раздуваться.
— Сядь, — указывает на кровать. — И успокойся уже. Я тебя ни в чём не обвиняю и злюсь не на тебя, а на ситуацию.
— Не обвиняешь? — растерянно спрашиваю. — Не веришь, что это правда?
— Я перехвалил твои мозги, Карамелина. Иногда ты тупишь страшно.
Сначала усаживаюсь на покрывало, секунд десять молча пытаюсь разобрать по буковкам его слова.