– Она в порядке? Заболела? – спрашиваю с тревогой.
– Нет, Вилена не больна, – улыбается Нурпат. – Она ждет ребеночка. У меня будет братик.
– О, уже известен пол, как хорошо.
– Вообще-то нет, пока не известен, но скоро. Просто я братика хочу, – скромно отвечает Нурпат. – Все очень ждут этого события. Тагир ужасно нервничает по этому поводу. Еще и папа уехал. Тагиру приходится брать все его дела на себя.
– Наверное это нелегко, – произношу сдавленно.
Бедняжке не сказали. Наверное, это можно понять, но как же похороны? Или его не нашли? Может ли он быть еще жив?? Боже, от всех этих вопросов разламывается голова.
Встаю с постели, чувствуя головокружение, каждая косточка болит. Платье на мне грязное, порванное. К нему даже прикасаться противно. Нурпат помогает мне расстегнуть молнию, чтобы его снять. Подает тонкий белый халат, который набрасываю на себя.
– Наверное, и тебе надо врачу показаться. Я могу позвать, у нас есть дедушка Махмуд.
– Нет, дорогая не нужно, – перебиваю поспешно.
Нурпат выглядит немного обиженной, не ожидала от меня такой грубости. Мне стыдно за себя, но не могу я выносить доброту от той, которая меня ненавидеть должна!
Девочка уходит, оставляя меня в одиночестве, как я и просила. С отвращением смотрю на еду. Надо было попросить забрать ее. Но это было бы уже запредельно грубо.
Дверь не заперта.
Самое отвратительное – неизвестность. Ожидание.
Я не знаю, что со мной сделают. Но я точно знаю, что во всей деревне я самый ненавидимый и презренный человек.
Нет, плакать нельзя. Глубоко вздыхаю, до крови закусываю губу.
Поднявшись с постели, кое-как дохожу до ванной.
Дрожащими руками ополаскиваю горящее лицо. Смотрю с отвращением на свое отражение. Я похожа на привидение. Лиловые полукружья делают глаза неестественно огромными, черты лица заостренными.
Бордовый синяк на скуле, ссадина на подбородке. Все тело покрыто сине-бурыми отметинами от Волкова. Всей душой надеюсь, что этот урод сдох! Надеюсь, встретимся на том свете, где смогу убить его еще раз.
Я готова к смерти, ведь внутри ощущаю себя мертвой. Опустошённой до дна.
**
День тянулся бесконечно. Он длился и длился, и никак не мог кончиться. Старые часы на стене отсчитывали время неправильно, ибо одна минута равнялась десяти. Тик-так, тик-так.