Похоже, он знал об амулете побольше меня.
Мою ладонь осторожно, уже куда более бережно взяли, не позволяя отстраниться.
— Я должен, похоже, извиниться. Вчера был тяжелый день, Майари, и мы оба наговорили лишнего. Я никогда бы не прибег к насилию по отношению к женщине, никогда бы не оскорбил её… — недовольно дернул уголком губ, — похоже, я слишком сильно переживал за сына. Пусть у нас с ним нет доверительных отношений, но Мир дорог мне.
— А ведете себя, словно беременная женщина, — чуть не прикусила язык. Да что же такое!
— Нелестное сравнение, — ухмыляется этот поганец мохнатый, — но я заслужил.
Мою ладонь подносят к губам и медленно, тягуче, с какой-то странной, пугающей нежностью целуют запястье.
— И не только это, — ворчу больше по привычке, — хоть и я хороша. Расслабилась. Забыла, что сейчас напоминаю больше какую-то лошадь племенную.
— Если только самую породистую!
— Сомнительный комплимент! — сверкаю глазами.
Жнец казался таким выдержанным, ледяным, неколебимо спокойным… а при близком общении оказался совершенно другим.
Простить пока мохнатика? Оба хороши, что тут скажешь. Главное не обжечься, Майка.
Выдергиваю руку, прижимая к себе.
— Прошу, не стоит делиться со мной своими микробами, милорд.
— Наше общение порой настолько тесное, что и микробы скоро будут общими, — сверкнул клыкастой усмешкой.
Но лицо тут же стало серьезным.
— Я не прошу простить меня за то, что применил свой дар на вас. Теперь вы знаете, Майари, почему меня бояться и, мягко говоря, не любят, — холодно усмехнулся, — я могу заставить разговориться любого. Я не хотел причинять вам боли и не заставил бы говорить ни о чем личном. Но порой люди помнят куда больше, чем считают сами. Я должен был понять, что происходит. И вы неправы в одном… — большой палец очертил скулу. Сердце предательски дрогнуло, — я вам доверяю. И именно поэтому прошу присмотреть за Миром.
Не такой уж он бессердечный и непрошибаемый. Умеет чувствовать. Умеет привязываться. И ребенком своим искренне дорожит.