— Рейф обернулся и посмотрел в ее страдальческие глаза: — Она повесилась через три месяца после этого случая. Она… обнаружила, что беременна. И оставила мне записку, в которой писала, что просит прощения, но не в силах вынести мысль, что ей придется пережить это бесчестье. До той ночи она была девственницей. Она писала, что не может рассчитывать, что я женюсь на ней, и буду растить эту мерзость как собственного ребенка. Написала, что не может быть моей женой. Не может быть ничьей женой, по тому, что больше никогда не сумеет вынести прикосновения мужчины.
— Ты ошибаешься. Не нужно себя винить.
— Не нужно? — горько спросил он. — Это была только моя вина. Если бы не я, эти мерзавцы ее не тронули бы. Если бы не дом, им это было бы ни к чему.
— О чем ты говоришь?
Рейф немного помолчал.
— О доме моей матери в Йоркшире. Том, в котором я вырос.
Он снова потыкал медной кочергой в поленья, потом повесил ее на крючок и повернулся к Джулианне.
— Несмотря на обстоятельства моего рождения, — начал Рейф, — у меня было счастливое детство. Пусть мальчишки дразнились и даже дрались, я хорошо знал, что родители меня любят и друг друга тоже. Отец проводил с нами столько времени, сколько мог, и позаботился о моем образовании, когда подошло время. Матери он подарил дом и давал достаточно денег, чтобы содержать несколько слуг и жить безбедно.
Рейф сунул руки в карманы.
— Я знал, что у отца есть другая семья. Еще один сын и две дочери, мои брат и сестры, однако я не должен был о них упоминать или говорить, что мне о них известно. Иногда я о них думал и гадал, как бы сложилась жизнь, родись я законным сыном, а Сент-Джордж — внебрачным.
Он подошел к ее туалетному столику и начал переставлять флаконы. Словно пытаясь отвлечься, откупорил бутылочку с розовой водой, поднес ее к носу и закрыл глаза, наслаждаясь приятным запахом. Потом осторожно закупорил флакон и поставил его на место.