Мыслил добраться до самой Урги, где одному богатому татарину рубил двухэтажный дом. Татары в этих краях жили обособленно, своими деревнями, соберутся — гыр-гыр-гыр, слова не понять, однако мастеровых людей любят, привечают, расплачиваются честно, и если спрячут, уж никто не найдет.
Пришел он в Ургу на четвертые сутки, выждал ночи, винтовку в лесу оставил и тихонько приблизился к знакомому новенькому дому. Вроде тихо во дворе, кони овес жуют, собака цепью брякает: поди, помнит еще, не залает. Перескочил Артемий высокий заплот, затаился и глядь — десятка два лошадей у коновязи, с торбами на мордах, и часовой в шинели на телеге сидит, дремлет.
— Да это я, Артемий.
Вспомнила, руку схватила, трясет и плачет.
— Артемий, Артемий…
— Где хозяин-то?
— Нет хозяин… Власть дом отобрал, конь отобрал… Хозяин тюрьма угнал.
— Дай хлеба, есть хочу.
— Нет хлеба, все отнял…
— Тогда топор дай и подпилок, — Артемий показал, — которым пилят…
Баба поняла, принесла топор и напильник.
— Ну, и на том спасибо. Оставайся с Богом, ныне и у нас все отняли. Так что…
Не договорил, вышел во двор с топором в руке и ощутил желание подкрасться к часовому и рубануть по башке.
Едва сдержался, вспомнив случайно задавленного солдатика…
Той же ночью Артемий отпилил у винтовки ствол и срубил приклад. Получился ухватистый, ловкий обрез — раньше делали поросят бить. Сунул он его за опояску и отправился на реку Сватья.
Ящеря с Никиткой взяла младшая сестра Анна, отданная замуж в Рощуп. Муж у нее, Алексей Спиридонова, был из пришлых: то ли переселенец в прошлом, то ли по доброй воле в Сибирь приехал откуда-то из России уже при новой власти — о себе рассказывать не любил и поступил мастером на лесозавод, после чего и высватал сестру.