Но, боже мой какой непохожий на своих таких разных родственников родственник!
— Представляете, мы едва не заблудились тут у вас, — именно ему пожаловалась в этом шуме-гаме Катя.
— А чего? Позвонили бы мне, я б вас встретил у поворота с Рязанского. Вчера Сергуну долбил, долбил по телефону, как сюда добраться, а он все ушами просвистел, вот чуча!
Лыков улыбнулся. И улыбка его еще больше придала ему сходств"" с пиратом, только что взявшим на абордаж судно с богатой добычей. «Сергуном», «Сергуней» он именовал Мещерского, и это выходило у него так же естественно, как и петербургское ""с"" у его родича Салтыкова.
В возрожденное дворянское гнездо Лыков заявился в потертой кожаной куртке-бомбере. Катя заметила в его левом ухе серебряную серьгу. На нижней губе был небольшой шрам, полученный, видно, в каком-то давнем единоборстве. С сестрой они были тоже абсолютно не похожи, хотя вместе смотрелись неплохо.
После первых же приветствий Салтыков, не давая опомниться, буквально потащил Мещерского осматривать свои владения.
— В русских, моих соотечественниках, меня всегда восхищала широта, души и романтизм. Это и мои главные чисто русские качества. Эх, Сергей, дорогой, я сам иногда себе удивляюсь. Осторожнее, тут ступеньки… Дело в том, что у меня такой характер: я могу очертя голову сорваться на край света, могу влюбиться без оглядки. Могу страстно увлечься каким-нибудь безумным проектом. Смотрите, вот здесь будет белый зал для приемов, здесь библиотека.
— Я слышал, здесь была психиатрическая больница, — вставил Мещерский, буквально сраженный напором и натиском парижского родственника.
— Клиника для душевнобольных! Точнее, ее уже не было, когда я взялся за реконструкцию. Здесь вообще ничего не было. Все было разрушено.