Кинзы с грядки нарвать и туда накрошить, взбить чесночный соус на мацуне, ну и хлеба домашнего засушить. Будет тебе сытный весенний обед. Ну что, пойдешь со мной? Не спеши, я тебя дождусь. Нет, в дом не пойду, на лавочке под тутовым деревом посижу, здесь воздух такой – хоть горстями черпай и за пазухой храни. Дышать – не надышаться.
Бегом домой, перерыть прабабушкин сундук, достать простенькое шерстяное платье, шелковый передник (темно-серый в синюю полоску – нани любила сдержанные тона), наспех одеться, неумело убрать волосы под косынку.
СчастьеСчастье пахнет апрельским ветром, скороспелой грозой, криком чижей, ленивым жужжанием пчел, голосом реки.
Счастье пахнет дымом печи, скрипнувшей створкой чердачного окна, отворенной калиткой, старенькими шторами, пропускающими скудный вечерний свет.
Счастье пахнет домашним хлебом, мягким козьим сыром, холодными сливками, ржавой косичкой авелука, горсточкой похиндза[15].
Счастье пахнет звездным небом – бездонным и густым, словно ежевичное варенье, тутовый отвар, терновый сироп. Выйдешь ночью на порог, поймаешь взгляд небес, задохнешься от восторженного, нестерпимого чувства узнавания – Аствац-джан, вот я, а вот ты, и между нами – никого.
Счастье звучит голосами родителей. Каждое слово – луч солнца, глоток воды, перо царь-птицы. Серебряная монета, позвякивающая на дне кувшина с водой. Привязанный к запястью камень-оберег."
"Мама: Дождь отдает снегом, значит, он с перевала пришел.
Папа: Сегодня какое число? Все верно, на днях убьет старухиных козлят. Потому и приходят с перевала снежные дожди, предостерегают.
Мама: Завтра будет ясный день.
Я: Как узнала?
Мама: Видишь, вокруг луны светится прозрачный нимб. Чистый нимб к хорошей погоде, мутный – к непогоде.
Папа: Значит так: выкапываешь лунку, кидаешь туда горсть компоста, сверху кладешь картошку – глазами вверх.
Я: Почему глазами вверх?
Папа: Чтоб не ослепла!
Папа о пилящей его жене: Шумит, как мышь, ворующая фундук!
Папа: Таких клиентов, как у меня, ни у кого больше нет.