Накрыло на Английской набережной. Плакала, зарывшись в грудь сыну. Жаловалась и оправдывалась.
– Времена настали совсем безрадостные. Но ты же видел, я держалась. Я честно старалась. Я не жаловалась, я ни разу тебе не пожаловалась! Терпела, сцепив зубы.
– Мам.
– Мы такие идиоты! Мы через многое прошли, действительно через многое. Мы наивно полагали, что, безропотно проходя эти испытания, отодвигаем их от наших детей. Старались подстелить соломки вам везде. Берегли, как могли. Но видишь, как вышло.
– Мам!
– Ты отлично знаешь, как непросто писать. Словно годами дышать вполсилы. Или жить в кромешной темноте, запретив себе бояться. Я стараюсь – сколько могу. Но, кажется, я немножко сломалась. И, вполне возможно, что не немножко. Писать стало совсем невмоготу. Ведь посмотри, какие безнадежные настали времена! Какие бездушные и страшные!
– Мам!!!
– Да, сынок?
– Хочешь, я тебе подержанную «девятку» на «Авито» куплю?
Если вдруг вы видели женщину, которая на залитой августовским солнцем Английской набережной, истерично смеясь сквозь рыдания, нагнулась и всплывшим откуда-то из закоулков памяти крестьянским жестом утерла подолом платья заплаканное лицо, не сомневайтесь – это была я.
Армения, Ереван
ЛетоКто-то скосил сухую траву, сгреб ее в дальний угол двора и поджег, запах едкий, горький, тленный. Городские морщатся, мне же не привыкать, я радуюсь ему, словно старому знакомому, дышу полной грудью.
Лето – время беспечное, легкомысленно-быстротечное, в лете столько радости, что кажется – его хватит на оставшуюся жизнь. Но на жестяных крышах гаражей раскинулись разноцветным листопадом вымытые ковры – желтые, синие, абрикосово-рубиновые. Скоро, совсем скоро осень.
На ужин медовый инжир, мягкий козий сыр, немного сухого вина под старое черно-белое кино, где влюбленный Богарт уедет за Хепберн в Париж.
Завтра будет алленовский «Манхэттен», прогулка по аллее платанов, долгое сидение на ступеньках Каскада, ветер и тишина.