— Вижу я в том руку врага человеческого, — произнес он, — иначе, зачем ты ввел во храм дочь палача прежде всех?
Что я мог сказать на это, кроме того, что я посочувствовал бедной девушке, и то, что я совершил, совершил только из жалости?
— Почему ты пожалел ее? — спросил меня настоятель.
— Потому, что все люди презирают ее, — ответил я, — словно она совершила смертный грех, но она невинна. Ведь нет на ней той вины, что отец ее — палач. Да и — увы! — кто-то должен быть палачом.
О, святой Франциск, и зачем я только сказал это? Как только не бранил меня отец-настоятель за дерзкие слова мои!
— Раскаялся ли ты теперь? — завершил он вопросом свою речь.
Но как я мог раскаяться в сострадании — ведь сострадание мое было угодно Богу?
Обнаружив, что я упорствую, настоятель очень опечалился. Долго говорил он о кознях дьявола и в конце концов отпустил меня, наложив тяжкую епитимью. Я принял наказание смиренно и не ропща, и теперь заточен в свою келью, где провожу время в молитве и посте.
Так, погруженный в свои мысли, я стоял подле зарешеченного окна своей кельи, глядя на горные вершины, загадочно чернеющие на фоне вечернего неба. Было тепло, и я распахнул створки окна. В комнату ворвался свежий воздух, а с ним и звуки потока, ревущего где-то далеко внизу, который пел свою вечную песню — мягко ободряя и утешая меня.
"Не помню, упоминал я прежде или нет, что монастырь наш воздвигнут на скале, нависшей высоко над рекой. Прямо напротив окон наших келий громоздились вершины величественных утесов, достичь которых можно только с риском для жизни. Поэтому нетрудно вообразить мое удивление, когда внезапно я увидел фигуру человека, что карабкался по склону одного из них. Вот он добрался до вершины, подтянулся на руках и выпрямился, застыв на самом краю. В наступивших сумерках я не мог с точностью разглядеть, кто или что это.