Влад, отвечаешь! Мазур, дома накажу за раззявость, а пока собрать документы, какие найдешь! Рябой, что у вас?
– Порядок, – отвечает тот, наконец отвлекшись от созерцания дерущихся женщин, – в крайнем купе два эсэсмана были, один жмур, второму мы помогли. И еще одного в коридоре – а больше никого нет.
– Можно я пристрелю эту (непереводимое итальянское слово, означающее крайнее неуважаемую женщину), мой кабальеро? – спрашивает Лючия, поднявшись и наконец вспомнив про свои «беретты».
– Отставить! – я оглядываю избитую немку.
А фюрер так и не произнес ни слова, когда ему Влад руки вязал – хрен развяжется! Подхожу, смотрю в упор. И говорю:
– Осназ Красной Армии.
И бью в морду. Не по-настоящему – так бы я его убил – а как мальчишки дерутся, в нос, до крови, чтоб лишь больно и унизительно. Фюрер дергается… и начинает что-то орать! С моим немецким, я ничего не могу понять, какой-то бессвязный набор слов! Он что, умом тронулся от такого? Так мы не виноватые – какой есть, товарищу Сталину его представим, а после пусть с ним в застенках кровавой гэбни разберутся!
Тут Лючия тоже влепляет Гитлеру оплеуху.
– Мой кабальеро, ты же сам велел: «Делай, как я»?
Грохот откуда-то с головы состава. Бой продолжается? Так выстрелов не слышно!
– Штаб, что там у вас?
– Центр, я Штаб, порядок. Мост взорвали, вместе с бронепоездом!
После уже мне Кравченко рассказал, что головной бронепоезд, очевидно по радио услышав: «На нас напали, обстреливают», решил вернуться. И что он мог видеть с той стороны – особый состав потерпел крушение по ту сторону каньона, метров за пятьсот, но вроде боя там нет, не стреляют.