– Так шаману этому! Вдвоем мы бы скоро всю заразу под откос…
– Ты что, камлать умеешь?
– Не умею, да научиться долго ли?
– Тогда иди, наешься мухоморов и камлай!
– Я что, козел тебе, что ли, – мухоморы есть?
– А он ест, сам видел. Сырыми прямо…
– Зачем?
– Борьба со злыми духами – это тебе не рельсовая война, – проворчал дед. – Тут надо магической взрывчаткой рвать. Должно быть, мухоморы магию какую дают. Сходи и пригласи, пока никто не видит.
– Может, пусть покуда там посидит? – неуверенно предложила старуха.
– В хату зови, сказал! На мою половину. Или сам пойду!
– Ладно уж, позову, – быстро согласилась Сова. – Только не к тебе, а к себе. Не то вы тут пьянствовать начнете…
Она сунулась было на свою половину, однако вернулась.
– Ну что еще? – хмуро спросил Куров. Бабка замялась:
– Степан Макарыч… Ты не сердишься, что границу нарушила? Все из-за свата!
– Хрен с ней, с границей. Я уж сам думал…
Сова в тот час же портянки с его ног раскрутила, на печку сушить положила.
– Его бы в баню сначала, – робко предложила она, – потом уж и в хату можно…
При разделе имущества баня досталась Сове, поскольку стояла на российской территории. Куров вскочил, с удовольствием потянулся:
– И я бы сходил… А то, как якут, сколько лет не мылся! В казенной это разве мытье? Пойду затоплю! Ты, Елизавета, шамана в хату пригласи и покорми.
Он пошел за огород, баню топить, Сова же подойник в руки и снова в козлятник – коза орет из последних сил. Отомкнула замок, вошла, глядь – шаман устроился в яслях и спит, что тебе Христос новорожденный. И не зря говорят – у страха глаза велики: вместо рогов на голове лысина, тюбетейкой прикрытая, а волосья венчиком и такие длинные, что скатались в сосульки и торчат в разные стороны. Если деда Курова не стричь, так еще хуже будет. И на лицо вроде человек, только могучая борода не чесана, лесным мусором набита и топорщится, словно рогожное мочало.
Будить его не стала, решила, пусть уж, пока баня топится, поспит старый, так притомился; козу подоила, выпустила в загон и сама в хату. Но козлятник не заперла и через минуту пожалела об этом. Только принялась молоко цедить, как слышит – на дедовой половине тихий разговор.