Уехать? Пройтись Великим Посольством по чужим землям? Воочию узреть тамошний уклад и, буде он разумен, перенять?
Бояре взвоют песьим хором, узнав о подобной задумке. А она чем дальше, тем более удачной казалась. Надобно ехать, надобно смотреть, примечать все полезное, с тем чтобы перекроить наново сонную Россию.
И не одному-то делать это надобно, не одному… собственные мысли были тяжелы и суматошны, не хватало им того спокойствия, которое приходило к нему в доме Анны. И Петр улыбнулся: скоро уже.
Соскучился?
Да не сказать, чтобы сильно.
Но теперь, когда остался позади покоренный Азов – как бы удержать еще капризную крепость, – Петр вновь вспомнил о той, что прежде занимала его мысли.
Как она там?
Стала ли краше? Или, напротив, подурнела? Вдруг нет боле той Анны, которую он помнил?
Нет, была.
Вышла встречать его в роскошном наряде, что оголил ее сдобные белые плечи и грудь мягкую. Присела, как водится по их обычаю, и глянула снизу вверх, с холодком, с улыбкой. И взгляд этот паче наряда пробудил в нем желание.
– Ты тороплив, как и прежде, – сказала Анна потом. – Я уж боялась, что ты вовсе позабыл обо мне…
– Нет.
Без платья она тоже была хороша. И всегда хороша, пусть и утомленная, покрасневшая, растрепанная. Но оттого лишь милее становилась ему Аннушка.
– Я вижу. Я рада, что ты возвратился. Пусто было в доме без тебя… а теперь праздновать станем.
Надолго задержаться – не выйдет. Москва ждет. Дума. Бояре. И Лефортова идея, которую Петр уже всею душой принял.
– О чем печалишься? – спросила Анна. – Оставь свои заботы ненадолго. Придет их время, а сейчас – мое… вижу, что уедешь скоро?
– Да.
– И надолго?
– Верно.
Всегда-то она была догадлива, синеглазая Анхен.
– Вновь разлука, – она взмахнула ресницами, изгоняя слезы.
Умела она говорить красиво, так, что не хочешь, а заслушаешься.
– Но как сомнения одолеют, вспоминаю я о твоем подарке…
Анна поднялась с постели и неспешным шагом – она как-то всегда ходила по-особому – подошла к полочке, сняла шкатулку, некогда им сделанную, и нежно провела ладонью по крышке.