Сань, что случилось? Ты сомневаешься в моей адекватности?
– Я во всем сомневаюсь, – пробормотал он и с усилием потер руками лицо. – Как только увидишь съезд, тормози. Поняла?
– Поняла.
Через полтора километра Женя плавно съехала с дороги и остановилась. Как только она дернула ручник и выключила зажигание, Саня хлопнул дверью и выскочил из машины. А через секунду уже открыл ее дверь, вытащил Женьку за шкирку, словно нашкодившего котенка, и наконец дал волю душившему его гневу.
– Это что было? Какого хрена, Жень?! Мы чуть не уебались.
– Не ори на меня! – От свежего воздуха закружилась голова, и Женька привалилась к боку машины. – Откуда я знаю, что произошло? Может, перепад давления. Горы все-таки. А ты так орешь, как будто я специально.
– Еще скажи, что когда за руль садилась, идеально себя чувствовала!
– Да!
– Не пизди.
– Ну усталость была немного. Но ты же тоже устал.
– Так сказать надо было! Мы бы отдохнули, а потом только поехали. Или вообще никуда бы не поехали, в конце концов. Мы, блядь, чудом не слетели с дороги. А все потому, что ты не можешь признать свою слабость и попросить! Просто открыть рот и сказать!
– Хватит на меня орать! Я не виновата!
– Да твою же мать, – прорычал Саня и долбанул кулаком по крыше. – Убил бы!
Но вместо этого почему-то сгреб Женьку в охапку и зло впился в ее губы. Грубо сминал их, почти кусая, и толкался языком в рот – словно наказывал поцелуем.
Это не было нежно. Не было романтично. Это был злой, грязный, грубый поцелуй, напрочь сносивший остатки мозгов и выжигающий напалмом липкий страх смерти, которой они только что чудом избежали.
Оторвались друг от друга, тяжело дыша.
– Полегчало? – спросила Женька, машинально касаясь кончиком языка зацелованных, искусанных губ.
– Полегчало, – буркнул Саня и отвернулся. – Дальше я поведу.
Женя не стала спорить. Села на место пассажира, и оставшиеся сорок минут дороги они практически молчали, изредка перекидываясь незначительными фразами о дороге, маршруте или о звучавшей по радио песне.
В Эвиан-ле-Бен въехали, когда уже начало темнеть.