Мама грустной, мудрой улыбкой реагировала на эти военные действия, отец наказывал и домашними арестами, и материальными ограничениями, а услышав один раз, как Катька разговаривает с мамой, первый раз в жизни отчитал ее таким тоном, словно выпорол, и конфисковал все Катькины вещи, кроме школьной формы.
Конечно, никто их восстание ремнем не давил, хватало и папиных суровых выговоров.
В стране творилась «демократия» девяносто первого и девяносто третьего, но папу в это время назначили замминистра, работы и поездок у него прибавилось, мама старалась ездить с ним.
А вот Катька… Она словно в штопор вошла. Закончила школу, поступила в институт, в иняз, давно уже канули бунтарско-подростковые закидоны, но с родителями оставалась холодна, всегда чем-то недовольна, а с мамой вообще практически не разговаривала.
Дашка возмущалась, ругалась с ней, Катька и ей свое фи в ответ демонстрировала, игнорируя, и лишь однажды ответила, когда Дашка не выдержала и наорала на нее:
— Ты что, дура? Почему себя так с мамой ведешь?
— Как? — выразив пренебрежение лицом, холодно спросила Катька. — Не целуюсь, не сюсюкаюсь, как ты? Так с чего бы? Я ей как-то особо и не заметна, ей только отец нужен.
— А на фига ей было у твоей постели сидеть? — возмущалась Дашка. — Ты засыпала как сурок, даже подушки не коснувшись, и никогда не болела, чтоб от больного ребенка матери не отходить!
Катька отмахивалась и уходила, сбегала от разговоров.
В девяносто четвертом папа умер.
Они возвращались с мамой из Италии, и в самолете папа умер.
Как потом выяснилось, оторвался тромб."
"И все! Их жизнь не просто изменилась, она стала чужой, незнакомой — грубой и страшной!
Катьке восемнадцать, Дашке шестнадцать, и они в одночасье потеряли обоих родителей, а с ними и всю прошлую жизнь.
Мама жить перестала, даже существовать перестала, став совершенно безучастной, как сомнамбула бродила по квартире.