Спорно — солома, хоть и загажена, помягче каменного пола. Но спорить некогда, да и неинтересно.
Кинулись вправо по коридору — где-то там, неподалеку, располагается выход на улицу. По обе стороны мелькали деревянные решетки других камер. Все пустые, лишь в одной у стены похрапывало несколько мужчин. Как ни примитивна местная пенитенциарная система, но заключенных по сто штук в одну консервную банку не набивают — места хватает.
Или не сезон еще?
А вот и дверь. Массивная, небрежно сбитая, с окованным железом засовом.
— Конфидус, она снаружи заперта!
Епископ, не доверяя, дернул, навалился, лишь после этого согласился:
— Похоже, вы правы.
В дверь заколотили чем-то увесистым, с улицы приглушенно донеслось:
— Чего шумите? И что за дым из караульной тянется? А?
Замерев, мы переглянулись; епископ, вернув засов на место, прошипел:
— Караульный еще и на улице есть! Вот ведь проклятье!
Да уж, попали. Тюрьмы — это специфические заведения: лишних выходов в большой мир там не любят.
Думай, Дан, думай! Итак, вдвоем у нас шансов мало, но если… Что там тюремщики меж собой обсуждали? Кто там в камерах у нас сидит?
В дверь опять заколотили, караульный заорал во все горло:
— Открывайте или выломаем! Да что там у вас?!
— Он еще и не один, — выдохнул епископ.
— Конфидус, за мной! У меня хорошая идея есть!
Не тратя времени на объяснения, неловко ковыляя, потащился назад. Смог бы бежать — бежал, но попробуйте побегать на таких болезненных деревяшках. Эх, ноги мои, ноги, вам отдых нужен… знаю. Ну потерпите немного — обязательно отдохнете… чуть позже.
В коридоре шумела разноголосица — народ, почуяв дым и суматоху, пробудился.
— За что сидите?
— Недоимщики, — коротко и малопонятно пояснил плюгавенький бородач типично крестьянской наружности. — А что это тут такое делается?!
Не удосужившись ответить, поднял засов:
— Все, вы свободны. К двери идите.
Дальше коридор заволокло дымом всерьез — сырая солома все же не погасла. Не иначе как от испражнений многих поколений зэков пропиталась селитрой.