— Я не о вас, деточка, я о Прасковье Хилковой! Она поклялась государю и мне, что перестанет плести свои сети! Я сделаю так, что ее запрут в деревне и никогда больше оттуда не выпустят!
— Матушка, — взмолилась Лотти, — ради Христа, не усугубляйте моего несчастья сознанием, что погублена еще одна жизнь! Княжна так красива, так обворожительна, так ангельски поет, что мужчинам невозможно в нее не влюбиться. Княжна виновата не более, чем солнце в том, что оно озаряет мир! Давеча, в Гатчине, после концерта, когда я подошла поблагодарить ее за чудесное исполнение романса на слова мсье Жуковски, я вдруг увидела, как смотрит на нас обеих Мишель: сначала на нее, и его лицо будто наполняется светом, а потом на меня — и оно словно погасло.
— А, теперь я знаю, что это за человек! — сердито буркнула Мария Федоровна. — Проклятый болтун, ну будет ему от меня. Хорошо-хорошо! — вскинула она ладонь, пресекая протесты.
Она посмотрела на собеседницу взглядом, в котором уже не было злости, одна только жалость."
"— Милая девочка, смотрю я на вас, и щемит сердце. Я вспоминаю, как приехала в Россию такой же наивной немецкой дурочкой, мечтавшей о любви и семейном счастье. Хотя нет, вы умней меня тогдашней. И сильней. У вас есть характер. Вам будет легче. И мой Мишель — совсем не то, что покойный Павел.