Они на французском сегодня как раз разбирали стихотворение Верлена «Осенняя песня», такое невыносимо изысканное: «Des violons de l'automne blessent mon coeur d'une langueur monotone»2.
— Кстати о Франции, — продолжил Фред. — Чего со стажировкой? Никто не слыхал? Ромашова и Зотов, да?
Тема опять была животрепещущая — сенсация года, будоражившая весь курс, особенно французскую группу: летом двух студентов отправят по обмену на стажировку в Париж, в газету «Юманитэ». Марк был отличник, по языку шел вторым после Пита Курочкина, который с родителями пожил в Монреале, поучился там в местной школе и на французском чесал, как на родном.
— Не парься, Стручок. Тебе с твоим четвертаком, тем более нам с Совой не светит, еле на трояк вытянули. У Баклажана английский, а Серый парле только по-матерному. Ну, скоро оно догорит? — сказал Башка, приплясывая от нетерпения. — Блины потеют, жбанка зябнет.
Меня даже не упомянул, подумал Марк. Хотя, может, это такая деликатность — с точки зрения Башки быть «пятерочником» стремно. Как в гусарской компании слыть исправным службистом.
— Ты куда? — спросил Сова молча двинувшегося в темноту Серого.
— Пойду отолью, — буркнул тот не оглядываясь. — Нам же в Кунцево переть.
Понадобилось и Марку. Он направился к противоположному краю полянки — стоять, поливать рядом с неразговорчивым Азазелло как-то не улыбалось.
Навстречу, из-за ели, кто-то вышел, тяжело поскрипывая снегом. Сзади темнели еще фигуры.
— О, тут гуляют, — громко сказал человек надтреснутым голосом, шагнул вперед.
На плоском лице оживленно посверкивали быстрые глаза, в углу широкого губастого рта торчала потухшая папироса.
— Квасите, пацаны? Угостите, не жидитесь.
Двинулся к костру. За ним второй, третий, четвертый. А потом сразу еще четверо. У Марка под ложечкой сделалось холодно и скованно — не вздохнешь. Шпана! И, похоже, подмосковная: какие-то бушлаты, портки со здоровенными клешами, один в солдатской зимней куртке без погон. Тут по Казанской дороге Люберцы недалеко, самый бандитский пригород.