Так случалось всякий раз, когда веселое настроение из-за чего-то, а иногда и просто так, без видимой причины, сменялось яростью.
— Что-о-о? — прохрипел принц, вдруг сделавшись очень бледен, а сразу вслед за тем багров. Лотти знала из урока натуроведения: это кровь сначала отлила от поверхности кожи, после чего вследствие резкого учащения сердечных контракций с удвоенной силой прилила обратно.
И еще раз, теперь едва слышно, сдавленно:
— Что-о-о?!!!
После пересечения границы papá объявил, что теперь все должны говорить, читать и писать только на французском.
— Что такое «Arschloch», папá? — спросила Паули, когда принц, задохнувшись, на секунду умолк.
— Поль, возьмите себя в руки, это становится невыносимым! — воскликнула маменька. Действие утренних капель к послеполуденному времени обычно ослабевало, она начинала страдальчески морщиться, при громком шуме хваталась за виски.
Теперь батюшка обратил на нее внимание. Повернувшись всем телом, он закричал:
— А никто не просит вас, мадам, меня выносить! Ежели б в вас оставалась хоть малая толика достоинства, вы давно избавили бы меня от удовольствия каждодневно любоваться вашей кислой физиономией! Убирайтесь к черту!
— Прекрасно! — еле слышно прошелестела матушка, ненавидяще улыбаясь. — Будьте свидетелем, барон. Его высочество только что разрешил мне жить отдельно от него. Впрочем, изменившиеся финансовые обстоятельства и не позволят наследному принцу Вюртембергскому обеспечивать супруге жизнь, подобающую ее рождению и статусу.
А с дочерьми не попрощалась, даже на них не посмотрела.
Подчас, когда злое настроение papá совпадало со страдальческим настроением maman, они ссорились. Но никогда воздух еще так не трещал от электричества, будто во время сильной грозы. («Электричество», открытое Бенжаменом Франкленом, есть невидимый глазу флюид, который, аккумулируясь, способен принимать вид испепеляющей молнии).
Маменька встала и пошла к выходу, гордо подняв голову.
— Mutti! — пискнула Паули.
— Я запретил употреблять немецкие слова! — рявкнул батюшка, забыв, что сам только что нарушил это правило.
Сестра заплакала, а Лотти опустила глаза и стала смотреть вниз, на носки туфель, чтобы не видеть перекошенного лица papá.
Туфельки были сатиновые, белые, но правая почему-то казалась темно-серой.