И вот теперь я сижу с шерстяным шарфом, обернутым вокруг шеи. Передо мной на столе большая кружка горячего лимонного сока с медом. Меня знобит, я чувствую, что заболеваю. Такова плата за глупость с Мишель Браун.
Я был у нее около половины шестого. Часом раньше пустился в обратный путь из Шоберинесса, дольше не выдержал бы при всем желании. Холод пробирал до костей, я передвигался как старый паралитик. Кроме того, я проголодался. Откуда мне знать, где супермаркет в этом Шоберинессе? Летом на пляже можно купить сэндвич, но не в декабре же! Наверное, мне следовало бы брать бутерброды из дома, но я боюсь Милли, которая, конечно, не упустит случая попенять на мою никчемность.
Оставалась сосиска, предназначенная для Джаза, но у меня не хватило сердца лишать его этого удовольствия. Джаз был так добр и терпелив, так безропотно мерз и, наверное, боялся, что никогда больше не увидит хозяйки… Я чувствовал себя виноватым перед ним. За это он и получил сосиску, от одного запаха которой у меня закружилась голова.
Я долго бродил по берегу в одиночестве. И все было бы хорошо, если б не холод. В сумерках вода стала черной и набегала на берег таинственными, полупрозрачными волнами. Потом зажглись огни, и за поредевшей пеленой тумана обозначились очертания города. Я видел закат, подумать только! Красное зимнее солнце опускалось в желто-серый лондонский смог. Добавьте к этому черную реку и баржу, медленно скользящую к устью Темзы. Обернувшись, я мог видеть колеблемую легким ветерком высокую, жухлую траву.
"Итак, в половине шестого я позвонил в дверь Мишель Браун, после того как пешком проделал путь от Шоберинесса до Торп-Бэй. Она рывком открыла дверь и уставилась на Джаза, который заколотил по полу хвостом как сумасшедший. Потом они обнялись. Мишель Браун присела на корточки, а Джаз скулил, вырывался и лизал ее заплаканное лицо. До меня никому не было дела.
Сам не знаю, на что я надеялся. Помнится, прошлой ночью я воображал, как она обнимает меня. Сияющая. Исполненная благодарности. Но в действительности, взглянув мне в лицо, Мишель Браун сразу погрустнела. Сейчас, когда она получила назад свое сокровище, только вежливость мешала ей захлопнуть дверь перед моим носом.