Ведьма мотнула головой и с большим интересом взглянула на мага.
— У тебя есть сын? Да еще и та-акой?
— Это ты по внешности судишь. — Маг сплюнул и поморщился.
— Что… бабник?
— Нет. Девственник, — мрачно.
— Импотент? — пытаясь угадать.
— Хуже. Ждет ту единственную и неповторимую. Носится с какой-то каракулей, которую сам как-то утром нарисовал. Дескать, ночью приснилась, найду — женюсь. А так как рисовать не умеет, изобразил он красного дикобраза с выпученными глазами. Я даже за бедняжку попереживал чуток.
— Ммм… а за нее-то почему?
— Ты бы с ним пообщалась — не спрашивала бы. Ты думаешь, кто меня в гроб едва не вогнал? И то вон сопротивляюсь из последних сил.
— О. Что, ночью нож в спину?
— Нет. Поединок чести! Чтоб он неладен. Вызвал, залез на коня, поднял пику и, пока я ржал, пронзил насквозь. Гаденыш.
Брови ведьмы поднялись уже до половины лба. Обиженного юношу, застывшего на нервничающем единороге, все игнорировали.
— Э… мм… а за что?
Маг махнул рукой и отвернулся, явно переживая заново то, что произошло давным-давно.
— Маг. Ну маг… ну за что? — Ведьма даже подпрыгнула, так было любопытно.
Юноша на единороге откашлялся. Всем было по фиг.
— Я некромант, не видно?!
Ведьма оценивающе огляделась по сторонам, заценила снова отвалившийся нос и булькающее варево в котле, из которого как раз всплыл очередной скелетик.
— Заметно.
— Во-от. А он решил податься в паладины! Какие паладины?! Откуда у него гены-то такие только выискались. Мать — ведьма, я — некромант, а сын — паладин.
Ведьма закашлялась в руку, делая вид, что страшно сочувствует.
— Говорит, я — за добро! А потому помирать тебе пора, папка. Или отказывайся от чар своих жутких и закапывай всех мертвяков обратно, а сам вступай на путь света и добра. Ага. Щас! Я закопаю, а на следующий день ко мне нахлынет ворье и утащит все, что плохо лежит? Ну уж нет, не для того всю жизнь… да что там, поколениями(!) все это собиралось, чтобы потом один идиот так вот разом установил добро и справедливость в моем доме.
Ведьма смеялась уже в открытую, согнувшись пополам и вытирая слезы.
— Да-а-а… Теперь понимаю, чего ты тут один сидишь.
— Ничего ты не понимаешь!..
— Так! — Блондин сощурил глаза и зло оскалился, резко увеличиваясь в размерах. Единорог грустно заржал, но тело распухало прямо на глазах, чернея, вываливалось из рванувшей по швам одежды, заполняя почти все пространство комнаты.