Я, конечно, тебе благодарна за твою помощь, но…
— Да дай ты их уже сюда, что ты как маленькая! — заорал он и тут же выхватил у меня фотографии. В эту секунду мне стало плевать, что он увидит меня обнаженной на снимках, я, наверное, на материнском инстинкте мгновенно прикрыла руками живот, испугавшись, что этот человек может навредить моему сыночку.
Я на автомате сделала несколько шагов назад, не имея понятия, что в следующую секунду взбредет ему в голову. Не знала, что дальше делать, и просто стояла смотрела на то, с каким восхищением Сергей рассматривает то, что не принадлежало для его глаз.
— Невероятная женщина, — прошептал он, а мне стало так больно, так обидно, что он делает это без моего разрешения. Он смотрел на голую меня.
— Сереж, пожалуйста, отдай мне фото.
— Просто представь, что я папа этого ребенка.
— Я не буду этого представлять, потому что у него другой папа.
— Но воспитывать-то его буду я, — коварно произнес Никольский и, положив стопку на комод, медленно двинулся в мою сторону.
Мне хотелось закричать, сказать, что он не будет воспитывать моего ребенка, но я боялась, что сделаю тем самым только хуже. Я вообще не понимала, что происходит, я не верила, что передо мной стоит тот самый деспотичный Никольский, о котором рассказывали несколько человек из офиса. Я не верила в их слова, потому что мужчина всегда был ко мне добр, но теперь, глядя в его глаза, я подразумевала, что грядет что-то недоброе.
— Этот идиот не ценил тебя, упустил… А я… Я подобрал и буду любить тебя так, как не смог он.
Говоря эти слова, Сергей принялся расстегивать пуговицы на рубашке, а дойдя до пояса, взялся за ремень. У меня не осталось сомнений в его дальнейших действиях, но от этого мне становилось только хуже.
— Ты же сейчас не серьезно? — попыталась воззвать его к разуму, но мои попытки были тщетны, и я поняла, что попала, когда Никольский вытащил ремень из петель.
— Снимай свой костюмчик, девочка. Только медленно, чтобы я мог насладиться прекрасным видом.
Тело мгновенно бросило в жар, а бедное израненное сердечко пустилось в дикий пляс от волнения, от безумного страха за малыша, за себя, за наши жизни. Зачем это все? За что?
— Я не стану этого делать, — прохрипела я. Мой голос охрип от волнения, горло стало душить, а перед глазами появились темные пятна.