Будь иначе, и у меня бы ничего не вышло. Отпус-с-сти мои творения. Они мои!
Хранители переглянулись и кивнули:
— Так тому и быть! — и исчезли, пропуская шедших, как сомнамбулы, нагов.
Замыкали процессию Авишанель с горящими священным трепетом и преданностью глазами и Шаас, который и рад бы сопротивляться, но ему не оставили выбора.
Оставшиеся не удел союзники и стражники, которые, видимо, приняли свою богиню только на словах и на которых ее власть не распространилась, растерянно оглядывались, не зная, что делать.
Как только все, кто должен был, пересекли границу, Шшассана расхохоталась. Да так заливисто и в тоже время страшно, что даже по нашу сторону врат все застыли, не в силах пошевелиться, и наблюдая, чем закончится божественный приступ веселья.
— Авишанель и Шаас-с-с… — наконец, успокоилась она, подползла к ним вплотную и, склонив змеиную голову набок, стала пристально их разглядывать. — А я уже и забыла, как выглядят мои творения. С-с-столько тысячелетий я пыталась забыть боль, которую вы мне причинили и… почти забыла, как вы выглядите, даже свой облик в ипостас-с-си нагайны забыла, но… что-то в вас-с-с все же есть.
— Она одна из самых красивых нагайн, которых я когда-либо видел, — выдавил наг.
Богиня склонила голову в другую сторону:
— Не вреш-ш-шь. Что ж… — и в одно мгновение, став огромной змеюкой, проглотила не успевшую даже пикнуть Авишанель.
Я потрясенно застыла, глядя, как богиня заглатывает чернохвостую вместе со всеми одеждами и украшениями.
— Мать моя женщина, — ахнула Зоя.
Дедок во втором кресле выразился более емко.
— Раз уж я забыла с-с-свой прежний облик, возьму лучшее, что сейчас-с-с имеется. Нравится? — и улыбнулась. Вернее, попыталась, так как явно забыла, как это делается в человеческом облике.