А чего мы тут рыдаем?
Я задумалась, Асшания тоже.
— Ох, девчонки, а хорошо же с вами плакать, — внезапно произнесла чернохвостая и обняла нас за шеи. — Никогда у меня таких подруг не было. Поплачем еще?
— А давайте лучше песню споем? — предложила я, рассматривая кольца дыма. Душа требовала песен. — Эх, сюда бы Зою, мы бы сейчас в два голоса затянули.
И так стало вдруг тоскливо на душе, что я запела:
— Черный ворон, что ж ты вьешься…
Пела я с душой, с ахами и вздохами. Все слова, правда, не помнила, а потому часто повторяла один и тот же куплет.
От переизбытка чувств я всхлипнула. Посмотрела на задумчивую рожу самого большого поющего орка, который как раз сидел напротив меня, и вытерла нос:
— Дай, я тебя поцелую.
Лицо орка сначала ничего не выражало, а потом так вытянулось, что мне стало страшно за целостность его челюсти.
— Зачем это? — пробасил он.
— Жалко мне тебя. Не любит никто, наверное.
Хотелось добавить «с такой-то рожей», но расстраивать беднягу еще больше не хотелось. Хотелось жалеть.
Лицо орка внезапно сморщилось, еще больше обнажая внушительные клыки, и стало еще страшнее. Где-то на задворках сознания завопил инстинкт самосохранения: «Дура, беги! Он же тебя сейчас голыми руками порвет!» Но в моем состоянии на инстинкты плевалось с высокой колокольни, и я потянулась вперед.
— Дюймовочка, имей совесть. — Как же они похожи с сестрой с этим своим «имей совесть»! — Мне же потом придется его убить.
Я подняла на Аншаса удивленные глаза.
— Зачем? Я же того… поддержать. Его же никто не любит.
— Меня тоже никто не любит. Поддержи меня.
И туТ внезапно орк напротив меня завопил:"
"— Не любит! — и даже шмыгнул приплюснутым носом.
— Комфорта? — предположила я.
— Во! — проревел орк, и все окончательно притихли, вслушиваясь в наш разговор. Только шаман и продолжал скакать со своей колотушкой. — Его, говорит, у меня нету.