И мы уже сделали значительные вложения в съемки. Люди, оборудование.
– Я понимаю, и мне жаль.
Он внимательно всматривается в мое лицо.
– Что такое, Гаррет? Скажи мне, в чем проблема, и я ее решу.
Многие годы я представлял, как пройдет этот разговор. Или сотня подобных. Когда я, наконец, разорву завесу над этой тайной. В колледже это было не так сложно, потому что у меня не было особого опыта. Но я больше не какой-то неизвестный хоккеист из колледжа. Я – в центре внимания всей страны. Теперь на кону мои карьера и мой имидж.
Поэтому в отсутствие верного способа сказать это я просто говорю:
– Мой отец издевался надо мной в детстве.
Тревога вспыхивает в глазах Коллинза.
– О, – только и говорит он и ждет, когда я продолжу.
Я делаю это, несмотря на зудящий дискомфорт.
Я не уверен, что слышу себя, когда объясняю, как мой отец бил меня, пугал, манипулировал мной, едва погружаясь в глубины его жестокости. Это дается мне горько и больно. Но словно заноза, так долго просидевшая под кожей, что о ней уже забыли, облегчение мгновенное и ошеломляющее.
Несколько секунд продюсер молчит. Затем он соскальзывает со своего стола и садится на стул рядом со мной.
– Черт возьми, Гаррет. Я не знаю, что сказать. Это…
Я не отвечаю. Мне не нужна его симпатия или жалость, только его понимание."
"Но, конечно, я бы не сидел с кем-то из индустрии развлечений без того, чтобы они не попытались раскрутить это для собственной выгоды.
– Ты хочешь рассказать об этом в интервью? Забудь о том, что мы уже сняли.
Я хрипло смеюсь.
– Хочу ли я рассказать миру непристойные подробности физического насилия в моем детстве? – Мне тошно даже думать об этом. Но я понимаю Коллинза.
Да, он определенно пытается обернуть это себе на пользу, но предложение может быть не вполне эгоистичным, поскольку он смягчает тон и говорит:
– У меня был похожий опыт в детстве.
Я выдыхаю.
– Проклятье.
– Да. – Коллинз потирает подбородок. – Как бы там ни было.