Стоявшие по краям князья старшей ветви клана тоже переглянулись, но скорее озадаченно, чем с тревогой или удивлением. Ибо, во-первых, их покойные батюшки вели себя заметно спокойнее, умудрившись не замараться в смерти великой княгини Елены Глинской, а во-вторых, к их сыновьям будущий государь относился вполне дружелюбно.
— То пустые наветы, Димитрий Иванович!
Как-то странно поглядев на нервничающих мужчин, царевич холодно улыбнулся.
— Правда? Наветы, значит… А хочешь, я открою тебе, как и когда ты умрешь? Или тебе, князь Петр Иванович? Кстати.
Сделав маленькую паузу, десятилетний отрок невинно удивился:
— Не понимаю, почему ты заодно с ним. Ведь его отец отравил и твоего.
Тишина была такая, что казалось, ее можно резать ножом.
— Оставим в прошлом то, чего уже не изменить. Что касается твоих сыновей, то я к ним… Равнодушен.
Князьям, глядевшим на будущего государя, сразу стало понятно: потомству Ивана Андреевича в царстве Московском ничто не грозит. Не будет им никакой опалы.
— Позволь спросить, Петр Иванович, кто этот отрок, столь похожий на тебя лицом?
Основатель славного города Свияжска как-то потерянно подтвердил:
— Сын. Хотел вот… К воинским занятиям приспособить.
— Да? Про старшего твоего, Ивана Петровича, я слышал немало хорошего. А еще один ученик моему дядьке не в тягость.
Увидев, как едва заметно дрогнуло лицо думного боярина (уж больно толстым вышел намек), наследник тут же «поправился»:
— Хотя, конечно, это ему решать.
Поглядев на отрока примерно двенадцати-тринадцати лет, царевич спокойно вопросил его имя. Тот, покосившись на впавшего в глубокую задумчивость отца, с едва заметной запинкой признался:
— Аникита."
"— Увидимся на следующем занятии.
Оставив за спиной бояр, буквально ошеломленных и растоптанных состоявшимся разговором, Дмитрий позволил себе улыбнуться.
«Тем для обсуждения подкинул, единство и родственную любовь в клане Шуйских укрепил да еще душеньку успокоил, на Захарьиных. День. Да что там день! Целый месяц прожит не зря. Н-да, а теперь надо подумать, как объяснить происшедшее батюшке. Причем в наиболее выгодном для себя любимого свете».
Почти дойдя до теремной лестницы, десятилетний царевич вдруг намертво встал, буквально оцепенев.