На выходе же из храма Иоанн Васильевич внимательно вгляделся в первенца, отмечая легкие тени под его глазами, так и не прошедшую бледность и все остальное, и повелел отменить все занятия наследника — вплоть до того момента, когда ему станет лучше.
— Полежи немного или поспи. Сон — он многое лечит, сынок.
— Да, отец.
Медленно шагая в свои покои, Дмитрий пытался понять, что такое с ним творится. Средоточие послушно как никогда, скованное стальным барьером воли. Все, что он задумывал, получилось — так отчего же его гложет ощущение допущенной ошибки? Чего он не предусмотрел, что не рассчитал?
«Не стоило мне затевать это представление».
"Совсем было согласившись с таким выводом, он вспомнил, ради чего все это сделал, — ради брата Федора. Теперь он сможет начать изменение его Узора, не опасаясь смертельных последствий, и сонные глаза пятилетнего мальчика наконец-то засветятся жизнью и интересом к окружающему миру…
«Нет, это того определенно стоило!»
— Может, сбитню батюшке нашему Димитрию Ивановичу?
— Благодарствую, но позже.
Не дожидаясь просьбы, боярыня Захарьина величавой павой прошествовала к ложу, на ходу едва заметно поправляя свой убрус[106]. Легла и терпеливо молчала, пока царственный отрок медленно вел свою ладонь вдоль ее тела, — а вслед за ладонью по ногам поднималось приятное тепло. Колени, бедра, живот… Стрельнуло чуть горячим в груди и наполнило блаженной легкостью голову.
— Глубоко вдохнуть.
Абсолютно не стесняясь, малолетний царевич плавно провел рукой по левой груди боярыни, задержав ее напротив сердца.
— Мне больше нечего целить.
Услышав такие новости, почти сорокалетняя (без двух годков) почтенная Анастасия Дмитриевна моментально подскочила, издав невнятный звук. Что-то такое среднее между восторженным визгом и сдержанным покашливанием. Надо сказать, к здоровью своей первой официальной пациентки Дмитрий подошел очень ответственно, убрав не только сильнейшую интоксикацию свинцом и ртутью, но и все ее последствия, а также разные отложения и прочий накапливающийся с годами мусор.